Чтение онлайн

— Пожалуйста, Григорий Афанасьевич.

— Эта тяжелая обстановка, товарищ майор, начала складываться для нас с переправы. Вам должно быть известно, что наш полк предполагалось переправить одновременно с 42-м полком в ночь на 15 сентября. Но по каким-то причинам переправа была перенесена в ночь на 16, а потом, как видно, положение наших войск в Сталинграде настолько изменилось, что командование дивизии решило переправить нас днем, полагаясь на непроглядную завесу дыма, висевшую над Волгой. Утром 1-й и 2-й батальоны погрузили в две большие самоходные баржи. К одной из них, а именно в которой разместился мой батальон, прицепили огромную безмоторную лодку. В нее погрузили полковую батарею 76-миллиметровых пушек. Двинулись в путь. Вначале все шло хорошо, и Панихин, наблюдая в бинокль за удаляющимися судами, потирал руки. Но когда суденышки прошли более трети реки, вокруг них стали вспыхивать огненные вихри горящей нефти. С каждой секундой вражеские мины сыпались все чаще и гуще. Разрывы приближались к нашей барже. Увидев это, капитан резким рывком повернул штурвал. Баржа сильно накренилась и, развернувшись на месте, пошла вниз по течению. Это спасло нас от прямого попадания мины. Она взорвалась по правому борту, сзади. Но ее осколки повредили нашу баржу так, что ей пришлось повернуть обратно. Перебили также буксирный трос лодки и вывели из строя ее рулевое управление. Туго пришлось ребятам. На лодке не оказалось ни весел, ни шестов. Кто-то сказал: «Давайте вырвем пару досок из верхней части борта, а потом их заделаем». Вырвали, сколотили, связали их. Получился неудобный, но довольно длинный шест. Попробовали: до воды достает. Сделали еще такой же. И с большим трудом стали изменять направление движения лодки.

Поздно вечером кое-как подошли к острову Голодному, и тут набежавшей волной лодку выбросило на песок так, что она легла на борт, и все, что было в ней, полетело в воду. Трое суток сидели наши артиллеристы на этом острове. А нашему батальону пришлось вернуться обратно. К вечеру речники закончили ремонт лодки, и мы вместе с 3-м батальоном к утру 16-го переправились сюда. Так что днем 16-го переправился только один 2-й батальон. В жестокой схватке он отбил у фашистов небольшой плацдарм, на который мы высадились. И прямо в бой. Он был жаркий. Гитлеровцы не только не отступали, а наоборот, пополняя свои силы, непрерывно атаковали и контратаковали. Удалось отбить у них всего квартала два. С тех пор на этом крошечном плацдарме шли ожесточенные бои. Недоедая, недосыпая, гвардейцы отражали по восемь-десять атак в сутки.

— Особенно тяжелые дни наступили с 27 сентября, — сказал командир 2-го батальона капитан Мудряк. — В эти дни с раннего утра и до позднего вечера перед нами громыхали танки, била тяжелая артиллерия. Пехота же ползла, как саранча, по всем оврагам.

— В этот день в овраге Безымянном наши пулеметчики уложили около двухсот врагов, а пэтээровцы подожгли два танка. В целом полк истребил до шестисот фашистов, уничтожил шесть танков и два бронетранспортера, — сообщил командир 7-й роты Юрченко.

Рассказ продолжил Гущин:

— Полк понес большие потери и вынужден был отойти на вторую позицию. Здесь особенно стало заметно, как поредели наши боевые ряды, как ослабли мы. А поддержки ждать было неоткуда, так как другие наши полки находились в таком же положении, как и мы. Не было надежды и на приличное пополнение. Оставалось одно: стоять насмерть, держаться до последнего. Политработники обошли все траншеи, окопы, встретились, можно сказать, с каждым бойцом. Надо было воодушевить людей на подвиг. Бойцы поняли, каждый стал драться с удесятеренной энергией. Особенно отличился взвод полковой разведки под командованием лейтенанта Сорокина. Ночами воины ходили на разведку, а днем находились на самых ответственных участках обороны, отражая по нескольку атак пехоты и танков. Это были сталинградцы: и сам командир взвода, и боец Вячеслав Белов, и сержант Иван Глазков, и другие. Под стать им были сибиряки Алексей Бурба, Михаил Бабанских, сержант Алексей Донченко, дальневосточник Владимир Ругаль.

— К концу дня 29 сентября ценою больших потерь фашистам удалось оттеснить наши 1-й и 3-й батальоны на самый обрыв Волги. С тех пор мы и находимся в таком дурацком положении: с одной стороны, кажется, висим на обрыве, с другой — сидим, как в яме. Мы просматриваем и простреливаем перед собою местами не более 30–40 метров. Гитлеровцы же из этого проклятого дома не дают нам поднять головы и держат под обстрелом Волгу. Захватить этот дом — наша задача номер один, — как бы подвел итог разговора командир 2-го батальона.

— Спасибо за рассказ, товарищи. А теперь нам пора расходиться по своим местам.

Знакомясь с расположением дома, с планами предыдущих штурмов, я все больше и больше начинал понимать причины их неудач и загорался огромным желанием во что бы то ни стало найти ключ к решению этой сложнейшей задачи.

Идея захвата дома в те дни волновала, конечно, не одного меня, а всех в полку. В течение суток можно было услышать десятки различных вариантов боя не только от офицеров, но и от солдат. Однако все они, в том числе и идея подкопа и взрыва дома, никак не подходили.

Однажды я обходил позиции полка и поздно вечером усталый возвратился на КП. Вошел в штабной блиндаж, а навстречу — Панихин.

— Вот хорошо, что ты пришел. Только что звонил «хозяин» — командир дивизии. Интересовался, что у нас делается по подготовке штурма Г-образного дома. Торопил с предложениями. Докладывай, что нового тебе удалось узнать или придумать за эти сутки?

— Пока ничего, товарищ подполковник…

— Гм… Маловато…

Но тут позвонили из батальона: немцы стали проявлять подозрительную активность по оврагу и в Г-образном доме.

Оборвав разговор, мы разошлись по участкам, заранее распределенным между нами на случай опасности. Поднимаясь на пригорок, начальник артиллерии полка спросил:

— Ты хорошо уже изучил нашу оборону?

— Да как тебе сказать?.. Облазил все окопы, осмотрел минные поля…

— А в «гнезде аиста» был?

— В каком еще «гнезде»?

— В заводской трубе на наблюдательном пункте артиллеристов.

— А что там?

— Оттуда виден весь мир. Рекомендую побывать там обязательно.

На бруствере траншеи, прямо у нас над головами, рванула мина, за ней — другая. Рой осколков пропел разными голосами. Посыпались куски мерзлой земли. Зашумело и зазвенело в ушах.

— Ты жив? — спросил я Мачуляна, прочищая пальцем ухо.

— Жив. Мне теперь туда, — он указал на черневший развилок в ходе сообщения.

— Будь здоров, Василий Игнатович.

— Желаю удачи. В «гнезде» побывай обязательно, не пожалеешь.

— Что здесь происходит? — спросил я капитана Кулаева, добравшись до его блиндажа.

— Человека задержали, товарищ майор. Он то, наверное, и взбудоражил немцев. Обойдется. Постреляют и перестанут.

Задержанный оказался рослым парнем в лохмотьях, обросший бородой и худой до невозможности. Я спросил:

— Кто вы?

— Рядовой из 10-й дивизии войск НКВД, товарищ майор. Застопорили нас фашисты в центре города еще в сентябре, и с тех пор пробираюсь оттуда. В конце этого оврага живет старуха с дочерью. Так они-то, спасибо им, и помогли мне добраться сюда…

Этот человек рассказал нам, что перед подходом немцев к Сталинграду он бывал в Г-образном доме. Что каждый этаж дома разделен по всей длине коридором и под всем зданием есть подвальное помещение. Эти сведения оказались очень ценными при составлении нового плана штурма.

Утром, петляя по извилистым траншеям, я за несколько минут добрался до трубы, спустился в подземный дымоход-боров и, пройдя по нему метров двенадцать, оказался внутри трубы. Здесь тускло мерцали коптилки, и их тощий оранжевый свет, дрожа, золотил стены и лица бойцов — это были наши разведчики, связисты, наблюдатели, артиллеристы не только нашего полка, но и других частей дивизии.

Беседуя с гвардейцами, осведомился:

— Какая высота этого сооружения?

— Более тридцати метров.