Чтение онлайн

И вот еще в чем глубоко убедили меня встречи с Огнивцевым и его искусством: подлинного мастера отличает не только высокий профессионализм, но и огромная требовательность к себе и другим.

За год до кончины я встретила его в студии грамзаписи фирмы «Мелодия». Он с огорчением сетовал на искажения при воспроизведении его голоса, выражая недовольство и низким качеством дисков, и техникой записи.

– Объем большого оперного звука никак не может записаться точно, – с горечью говорил он. – Техника способна увеличить маленький звук, прибавить обертонов и усилить через микрофон камерно-миниатюрный голос, но большой звук оперного певца трудно «убрать»! Искажается тембр, нет естественной сочности звука. Да и материал, из которого сделана пластинка, – не тот! Отрицательной стороной всего этого процесса является и то обстоятельство, что иногда запись производится в несколько приемов. Начинаю записывать арию, говорят: «Стоп, в следующий раз допишем». И вот через несколько дней «приклеиваем» к прошлой записи вторую половину арии. А я сегодня другой, настроение другое, голос звучит не так, да и звукорежиссер забыл, как я стоял по отношению к микрофону, где располагались мои партнеры, как звучали их голоса и так далее. Часто звукорежиссер ведет запись «крупным планом», исчезают «мелочи», от которых зависят гармония красок, нюансы голоса, музыкальная мысль произведения, даже правда образа. Приходится доказывать, что бравурные, мажорные тона, драматические монологи, баллады не могут быть записаны в один и тот же день с лирическим пиано и легато.

Тем не менее, за несколько месяцев он напел в студии столько пластинок, что их хватило бы с лихвой на добрый десяток лет. Возможно, артист чувствовал неотвратимость скорой смерти и старался осуществить то, что планировал на годы. Во всяком случае, последний театральный концертный сезон в его жизни прошел в высшей степени плодотворно. В честь XXVI съезда Коммунистической партий он единственный в Большом театре дал на прославленной сцене большой сольный концерт, доказывая всем, что его вдохновенное искусство выше любых невзгод и лишений, когда оно нужно людям.

Меня до сих пор поражает эта титаническая стойкость артиста-гражданина, так беззаветно преданного главному делу своей жизни.

Такая взыскательность, нравственная прямота и строгость к себе – явление редкое даже в тех сферах художественного творчества, где таланты сами по себе не редкость. «Для морального величия и чистоты искусства, – писал Цвейг, – нет ничего более губительного, чем легкость, с какой самый равнодушный слушатель… может в любую минуту дня и ночи наслаждаться самым святым и возвышенным, ибо из-за этой доступности многие забывают о муках творчества и без благоговейного трепета потребляют искусство…» И хорошо, что в нашей культуре нашелся еще один человек среди сонма талантов, который жизнью своей напомнил, что искусство – это священная страда, истинное служение лучшим идеалам, что оно не подарок случая, не легкое развлечение, а подвижнический труд. Я глубоко чту этого замечательного поборника совершенства за то, что ему удалось научить тысячи и тысячи людей почитать подлинные творения и ценности, созданные человеком.

Георгий Свиридов

Первая встреча с Георгием Васильевичем Свиридо-вым состоялась в Ялте в 1963 году. Доброжела-тельные глаза, мягкая улыбка, внимание к собеседнику и предупредительность в движениях. Даже трудно представить себе, что этот человек может оказаться, как говорил Арам Ильич Хачатурян, «ужасным спорщиком», страстным охотником до жарких диспутов и дискуссий, не стеснявшимся в выборе эпитетов, когда ниспровергались общепризнанные истины. Мы разговорились. Маститый композитор обладал богатейшей эрудицией, широтой интересов и отличной памятью. Георгий Васильевич со знанием дела говорил о Мусоргском и Рублеве, Блоке и Есенине, работах молодых современных музыкантов. В любой момент он мог высмеять бессмысленное музыкальное кокетничанье иных исполнителей в угоду обывателям, преклонение перед модой, нигилизм и эпигонство. Пылкие привязанности п непримиримые антипатин не нарушали общей гармонии его личности. В конце беседы он предложил мне свою обработку русской народной песни «Липа вековая». Я посмотрела бегло ноты, прошлась по клавиру и с этакой молодецкой заносчивостью выпалила:

– Извините, но я пою эту песню в обработке моего первого учителя Захарова.

Это прозвучало, конечно, бестактно, но Георгий Васильевич, казалось, не обратил никакого внимания на мои слова. Он просто сказал:

– Ну что же, я рад, что вы бережете память о Захарове, которого я очень люблю и почитаю.

Спустя несколько лет, когда мне пришлось вновь встретиться со Свиридовым, я испытала неловкость за те злополучные слова.

– Стоит ли об этом вспоминать? Все, что ты сделала в искусстве, оправдывает тебя…

Когда-то Гейне отмечал, что поэты начинают с того, что пишут просто и плохо, потом сложно и плохо и, наконец, сложно и хорошо. Но далеко не многим удается начинать писать просто и хорошо. Если отнести слова Гейне к композиторам, то Свиридова можно смело поставить в число тех, кто пишет сразу и просто и хорошо.

– В его музыке, – говорил Д. Шостакович по поводу кантаты «Курские песий», – нот мало, а музыки очень много.

Творческий путь Свиридова был нелегким. Жизнь его началась с испытаний. Маленьким мальчиком он познал горе – в 1919 году отца, крестьянина, большевика, убили деникинцы.

В Курске, где юный композитор провел свое детство, он увлекся литературой – читал и перечитывал Пушкина, Лермонтова, Некрасова. Терпеть не мог фортепиано, однако любил балалайку и в самодеятельном оркестре исполнял партию балалайки-секунды. Летом 1929 года на вступительных экзаменах в музыкальное училище сыграл марш собственного сочинения. Студенческие годы Свиридова совпали с суровыми испытаниями первых пятилеток. И неизвестно, как сложилась бы судьба будущего композитора, если бы не учеба в Ленинградской консерватории у таких педагогов, как Д. Шостакович и И. Соллертинский. Под их воздействием Свиридов сформировался как человек и музыкант.

«Он… не терпит никакого, я бы сказал, безыдейного зву-коискательства, – говорил о своем ученике Шостакович, – хотя никогда не устает постоянно пробовать новые формы, творить новый музыкальный язык для выражения своих мыслей. Это сочетается у него с овладением большой настоящей культурой. Он отлично знает поэзию, литера-ТУРУ – русскую, английскую, немецкую, изучал историю, живопись».

Что же, на мой взгляд, определяет художественную суть Свиридова? Прежде всего чуткое вслушивание в народную музыку, забота о подлинно творческом ее обновлении и развитии. Дарование его раскрылось в вокально-инструментальных сочинениях, удивительно демократичных, подкупающих лаконичной строгостью и простотой. Я убеждена, что никто еще из советских композиторов не сделал так много для обогащения вокальных жанров – оратории, кантаты, хора, романса, как Свиридов. Ими он умеет «говорить людям правду». «Не тот большой художник, кто только фуги… знает и умеет, а у кого внутри растет и зреет правда, у кого внутри ревнивое и беспокойное, никогда не замолкающее чувство истины на все…» – писал В. Стасов М. Мусоргскому. Слова эти в полной мере относятся и к Свиридову. Миниатюрные кантаты «Снег идет», «Деревянная Русь», напоенные поэзией «Курские песни», хоры из музыки к спектаклю «Царь Федор Иоанно-вич», поставленному в Малом театре, хоровой концерт памяти А. Юрлова, «Голос из хора» на стихи А. Блока, песпи на стихи Р. Бернса – да мало ли им создано произведений, восхищающих правдивостью, красотой и ясностью музыкальных образов не только у нас, на российской земле, но и далеко за ее пределами.

Чувство Родины, патриотическая страстность характерны для большинства работ Свиридова. «…Но более всего любовь к родному краю меня томила, мучила и жгла». Эпиграф к поэме «Памяти Есенина» на музыку Свиридова можно смело поставить ко всему творчеству композитора. Вообще должна заметить, что для Свиридова поэзия всегда была сильнейшим стимулом, оказывающим влияние па музыкальное воображение. Блок – его любимый поэт. «Всякая мысль Блока, – считает Свиридов, – для нас драгоценна, потому что это всякий раз – вспышка, озарение».

Как это ни странно, до 1955 года, пока композитор не встретил в Ленинграде знакомого, страстного поклонника Есенина, долго читавшего ему стихи поэта, творчество «певца России» мало волновало его.

– После того памятного дня, – рассказывал Свиридов, – вернувшись домой, я долго не мог заснуть, повторяя про себя запомнившиеся строки. Ночью сел за фортепиано и не вставал почти пятнадцать часов. Так родилась первая песня из цикла «Памяти Сергея Есенина». Остальные сочинил за две недели, как говорится, тоже за один присест.

Известно, что стихи Маяковского по своей природе исключительно трудны для воплощения в музыкальной форме. Но Свиридов и здесь превзошел самого себя. Его «Патетическая оратория» на стихи Маяковского в 1960 году была отмечена Ленинской премией.

Где бы Свиридов ни был, он не устает напоминать о необходимости умелой пропаганды классической музыки. В спорах о доступности ее композитор всегда ссылается на глубину заложенных в ней мыслей и чувств, на их нужность в нашей повседневной жизни.