Чтение онлайн

В дни конкурса я узнала, что Клиберн (точнее, Гарвн Лэвэн Клайберн) живет в Нью-Йорке, куда он приехал семнадцатилетним парнем из Техаса, чтобы совершенствоваться в музыкальном образовании. Его педагог профессор Розина Левина, русская пианистка, уехавшая из России в 1905 году (кстати, ее имя стоит на золотой доске Московской консерватории рядом с именами Рахманинова, Скрябина), вложила в воспитание Вана все лучшее, что было в фортепианном исполнительстве русских музыкантов. Именно тогда он впервые соприкоснулся с романтизмом, правдивостью, искренностью русского искусства.

В те годы его игра не нашла широкого отклика в Америке, и начинающий пианист был в отчаянном положении: выступления проходили в полупустых залах, обращения в фирмы грамзаписи оставались без ответа. В Нью-Йорке, в Грин-Виледже, он играл в ресторане «Асти» за бесплатный ужин. И вряд ли поездка Клиберна в Москву состоялась, если бы ее не оплатило благотворительное общество содействия музыкантам.

После конкурса все переменилось – Клиберн стал едва ли не национальным героем! В нью-йоркском аэропорту его встречали представители крупнейших газет, радио, телевидения! Журнал «Тайм» опубликовал статью, в которой говорилось, что только один он, Клиберн, вызвал в Советском Союзе больше чувств к Америке, чем «все слова и дела Соединенных Штатов за все время после второй мировой войны». Стотысячная толпа – студенты и служащие, рабочие и артисты, коммерсанты и полицейские – все до единого с восхищением смотрели на долговязую фигуру музыканта, державшегося за сиденье открытого «империала», который медленно продвигался по Бродвею. Грохотал оркестр. Из окон сыпались серпантин, бумажные ленты. Президент США удостоил Вана приема, поздравив 23-летнего пианиста с победой. Такая встреча даже не снилась ни одному музыканту Америки. Запись на первый концерт Клиберна в Карнеги-холл – он прошел под оглушительные овации собравшихся – не могла сравниться ни с чем: барышники получили по 70 – 80 долларов за билет, сумма по тем временам немалая. После концерта полицейские с трудом сдерживали давку: каждый хотел пожать руку пианисту. В честь победы Вана Клибер-на в США был установлен «День музыки». Крупнейшие компании грамзаписи наперебой предлагали ему контракты. Газеты печатали программу пятидесяти концертов на следующий сезон со всеми лучшими оркестрами страны. Пресса сообщала также о растущих доходах фирмы «Стенвей» (Клиберн предпочитал рояль этой фирмы) и о выставке подарков и сувениров, привезенных музыкантом из Советского Союза, в здании фирмы с разрешения главы ее Фредерика Стенвея. В газетах подробно описывались всевозможные предметы, красовавшиеся на стендах выставки, – от фарфорового блюда с изображением русской тройки на дне до старинной балалайки. «Случайно великими не рождаются!», «Поклонники Элвиса Пресли (популярного американского эстрадного певца и «короля» рок-н-ролла. – Л. 3.) перешли на сторону Клиберна», – сообщали читатели газеты. В знак благодарности победитель московского конкурса добился разрешения па бесплатный допуск подростков на свои репетиции. Клиберн потребовал также, чтобы билеты для молодежи были как можно более дешевыми. «Пусть лучше слушают Чайковского или Рахманинова, чем песенки про сомнительную любовь», – сказал он. Пресса не скупилась на информацию обо всем, что было связано с именем музыканта. «Скатерть стола, за которым обедал Ван Клиберн в ресторане «Рейн-боу Рум», украдена». «Вчера на кладбище Валхалла Клиберн посадил на могиле Рахманинова куст белой сирени, привезенный с собой из Москвы. Дочь композитора и пианиста Ирена Волконская благодарила музыканта, подарив ему на память талисман Рахманинова – старинную золотую монету». «На пресс-конференции Клиберн заявил, что чек в 1250 долларов он передает в американский фонд укрепления международного культурного обмена». – Журналисты следовали за Ваном по пятам, – рассказывала помощница Клиберна по делам печати Элизабет Уинстон. – Даже в туалете он мог встретить любителя новостей. Толпа репортеров из разных газет превратилась в свиту и сопрово?кдала пианиста всюду. Популярность его не знала границ. Как только он показался в филадельфийском универмаге «Ванам Экер», чтобы купить пиджак, все вокруг пришло в движение. Как Клиберн вышел оттуда живым, одному богу известно. На следующий день людское море едва не поглотило «кадиллак», в котором он уезжал после концерта. Во всяком случае, дверцы автомобиля оказались изрядно помятыми, слабо державшимися на петлях и без единой ручки. Ни одна грамзапись не пользовалась таким спросом, как пластинка с концертами Чайковского и Рахманинова.

На тринадцатом году «холодной войны» в Штатах нашлись, однако, люди, считавшие невозможным выигрыш любого соревнования в Советском Союзе лицами американского происхождения. «Если судьи – русские, то они не позволят выиграть американцу», – таков был их основной «аргумент». Он был полностью разбит справедливым жюри. Появились также исследователи генеалогии семьи Клиберна: «Почему он обладает особой восприимчивостью к русской музыке? Нет ли русских среди его предков?» А ларчик просто открывался – Клпберн обнаружил способность воспринимать музыкальные образы Чайковского и Рахманинова значительно острее и ярче обычных, «штатных» исполнителей.

– Третий концерт Рахманинова я играл несчетное число раз, н он мне никогда не надоедал, – заметил пианист в одной из бесед.

В 1965 году Клиберн вновь прилетел в Москву. Я внимательно смотрела на него, пытаясь найти перемены, и, к счастью, не нашла: он оставался все таким же приветливым, с той же шапкой вьющихся волос. Получалось у Вана все – и «Подмосковные вечера» Соловьева-Седого, и «Аппассионата» Бетховена, и рапсодия Брамса, и «Баллада» Шопена… После концерта присутствующие па встрече с пианистом плотным кольцом окружили его, приготовив книжки и магнитофоны.

– Каждый час, проведенный в вашей стране, останется в моей памяти навсегда. Это лучшее время моей жизни. Москва открыла мне дорогу в большое искусство. Теперь я объехал весь свет. Что может быть лучше музыки, обогащающей людей, делающей их духовно чище, прекраснее? Поэтому я и играю для них. Популярность, конечно, вещь приятная, но в то же время утомительная. Она требует постоянной собранности, требовательности к себе, ответственность за каждую прозвучавшую ноту растет пропорционально опыту. Сам я, когда играю, испытываю огромное удовольствие. Каждый концерт для меня – познание нового, неизведанного, непережитого.

Его мысли словно сговорились с моими.

– Значит, вы любите музыку эмоциональную?

– Да! И знаете почему? Верю в романтику жизни. Эмоциональная музыка придает силу чувствам, передает их в искренней и наиболее убедительной форме. Чем чаще человек сталкивается с жизнью, чем больше познает ее, тем крепче он ее любит, тем сильнее у него желание пережить снова то замечательное состояние, что уже однажды пережил. Музыка учит уважать жизнь.

Клиберн говорил все это с такой страстью, такой убежденностью, что никто не решался перебивать его. Видимо, это была его излюбленная тема.

– Основные законы музыкального творчества столь же неизменны, как естественные чувства и ощущения. И наиболее важное из этих правил – быть искренним. Так же, как в жизни. Я убежден, что в будущем в музыке будет доминировать простота – выражение высшей красоты. Но прежде всего нужно сохранить умение ощущать красоту жизни.

Он был прав, техасец в темно-синем костюме, безукоризненно облегающем его худощавое тело. Ведь и теперь уже не редкость, когда люди, эмоционально скудея, объясняют это тем обстоятельством, что жизнь становится более сложной, что в ней не остается места красоте и чувству. Вся же практика мирового музыкального творчества убеждает в обратном – музыка через века будет помогать человеку совершенствоваться, творить добро, верить в светлые идеалы. Ради этого работал и Ван Клиберн. О каком свободном времени могла идти речь, когда у него, как и у всякого артиста-труженика, никогда не было минуты передышки.

– Каждый день, – с улыбкой жаловался пианист, – упражнения, репетиции, концерты, интервью, деловые встречи, снова репетиции… Иногда играю не до двух часов ночи, как обычно, а до шести-семи утра. Месяцами бывает, что не удается поспать две ночи подряд…

Спустя несколько лет в один из приездов в Америку я вновь увидела Клиберна в доме импресарио Соломона Юрока, к тому времени уже умершего. Ван сидел усталый, измученный, осунувшийся, мало чем напоминавший того брызжущего энергией человека, который говорил со мной в Москве. Я спросила, почему он так выглядит.

– Вынужден работать, как машина, – горько отвечал музыкант. – Мне платят большие деньги, и я люблю трудиться. Надо обеспечивать старость заранее, хотя в душе моей пустота: работа на износ не дает ни духовного, ни морального удовлетворения. Не знаю почему, но артистом чувствую себя только тогда, когда приезжаю к вам в Россию.

Это был искренний ответ, иного я и не ждала. Силы его подорваны, организм с трудом справляется с нечеловеческой нагрузкой и заметно истощен. Поначалу съемка в кинофильме или выступления на телевидении сулили ему многие тысячи долларов, но он отказывался использовать свой успех лишь в этих целях. Зато всевозможные коммерческие и финансовые агенты, адвокаты, секретари, представители фирм и прочие личности, делающие бизнес, немало подзаработали на имени Клиберна. Взыскательный и честный музыкант не мог, тем не менее, устоять против посулов концертных акул, пожиравших его талант с неумолимой быстротой и жестокостью хищников. Когда-то известный американский музыкант Иосиф Гофман сказал: «Пока ты никому не известен, общество способно уморить тебя голодом. Как только ты прославишься, оно готово заездить тебя до смерти». Примерно та же участь была уготовлена и Клиберну. Сделав из него источник наживы, выжав все соки таланта, деловые люди концертного мира бросили за ненадобностью свою очередную жертву, тут же позабыв имя артиста.

– Я думаю, что это сон. Если это так, то я не хотел бы никогда просыпаться, – говорил пианист во время почестей, оказанных ему на родине после московского конкурса.

Однако сон наяву продолжался недолго. Когда я впервые приехала в Америку в начале 60-х годов, витрины магазинов грампластинок уже не пестрели фотографиями Клиберна, да и спрос на них был не тот, что в дни «великого бума». И никто не помнил, за каким столом ресторана «Рейнбоу Рум» сидел совсем недавно популярный музыкант. Не находились и отважные любители музыки, чтобы проделать две тысячи миль ради встречи с пианистом и его романтичным искусством.

– Скажи, Ван, было ли у тебя время для серьезных занятий музыкой, постоянного совершенствования мастерства, постижения глубинной сущности того, что исполняешь? – спросила я Клиберна, когда мы беседовали с ним в конторе Юрока.

– К сожалению, нет, – отвечал он. – Бесконечные концерты лишили меня подобной возможности.

Этого опасался еще Дмитрий Дмитриевич Шостакович, когда задумывался о будущем молодого лауреата конкурса.

– Как бы то ни было, – заметил тогда Юрок, – влияние на современников он оказал огромное. Его эмоциональность, поэтичность стиля, понимание красоты, какой ее представляли классики, наконец, неповторимость индивидуальности пробудили широкий общественный интерес к развитию американской культуры, вызвав не одну волну критики недостатков в музыкальном воспитании и образовании на континенте.