Чтение онлайн

Этой ночью безумное пламя танцевало в центре кладбища, облизывая мраморные стены склепа. Желто-красные языки вырывались из окон и дверей, а вокруг ликовал народ, упиваясь своей великой победой. Проклятья в адрес сожженной смешивались с громким смехом и улюлюканьем, звоном бутылок и залихватским свистом. Ведьма была уничтожена. Справедливость восторжествовала.

Ближе к рассвету улицы наконец опустели. В окнах погасли огни, голоса стихли, и воцарилась гнетущая тишина, что растеклась по городу вместе с дымом, принесенным с кладбища ночным ветром. Казалось, все застыло, и редко в каком доме люди, лежа в своих постелях, смели еще перешептываться, обсуждая произошедшее. Теперь, когда ярость остыла, кто-то думал о том, не вернется ли ведьма в обличье мстительного призрака, кто-то предполагал, что ждет семью Двельтонь, но были и те, кто в ужасе вспоминал, как насмерть забили невинного человека. Лагон Джиль не был ни колдуном, ни джинном и уж тем более чернокнижником. Единственным его недостатком было неумение закрывать глаза и вовремя отходить в сторону, когда в городе начинало происходить что-то особенно «интересное».

Многие считали Джиля бесстрашным дураком, иначе какой нормальный человек в здравом уме, будучи кучером, осмелится вывалять в грязи почтенную даму. Два старших брата Лагона хватались за головы, узнав, что выкинул их младший в очередной раз. Его несколько раз секли на главной площади, запирали в подземельях, угрожали выгнать из города и даже казнить, если Лагон не остепенится. Джиль был главным героем едва ли не всех спектаклей Амбридии Бокл, но юношу это нисколько не задевало. В свои двадцать четыре года он был твердо уверен, что беда людей не в том, что они совершают какие-то ошибки, а в том, что другие люди, видя это, не пытаются их остановить.

Равнодушие горожан и их извращенное чувство справедливости вызывали у Лагона ярость. Он любил повторять, что, будь у него хотя бы капля власти, то он все силы приложил бы к тому, чтобы изменить людей. Джиль считал, что Родон, хоть и пытается улучшить благосостояние города, совершенно не заботится о его нравственной стороне. Когда Шаоль Окроэ имела неосторожность выразить неодобрение в адрес спектаклей Амбридии Бокл, Джиль стал единственным, кто поддержал смелую девушку. Однако пользы это особо не принесло. Про Шаоль начали судачить, что одобряют ее разве что идиоты, у которых вместо головы кочан гнилой капусты. Старшие братья изо всех сил пытались образумить младшего дурака, но тот вновь и вновь наступал на прежние грабли, пока не погиб.

Жаок и Треаль осмелились забрать тело брата только тогда, когда на улице уже никого не осталось. На кладбище они не ходили, а о случившемся узнали от Колокольчика. Лин прибежал к их дому напуганный и сообщил, что Лагона, кажется, забили до смерти. Крик, который издала пожилая госпожа Джиль, напомнил плач раненого зверя. Женщина упала на колени, сотрясаемая громкими рыданиями, и старик Джиль опустился подле нее, крепко прижимая к себе. В этот момент бард мысленно выругался на себя за то, что сообщил о такой новости с порога. Но больше всего Колокольчик боялся вопроса, почему он, будучи свидетелем происходящего, не вмешался. К счастью, ни старики, ни оба брата не стали спрашивать подобное.

Огонь на кладбище практически погас, когда Жаок и Треаль подняли с сырой земли бездыханное тело Джиля и понесли домой, чтобы омыть его. То, как теперь выглядело кладбище, страшно поразило обоих мужчин. Когда-то белоснежный мрамор Склепа Прощания был практически полностью покрыт сажей, резные деревянные двери и ставни полностью сгорели, плитка на полу и ступенях уродливо потрескалась. Но еще страшнее выглядели истоптанные могилы с поваленными обелисками, разбитые кувшины из-под цветов, развороченные клумбы и сломанные скамейки.

Это место больше не казалось самым тихим и спокойным в городе. Всё здесь хранило ненависть и жажду расправы — каждый помятый цветок, каждая сломанная ветка. Прежде Колокольчик любил приходить сюда, чтобы побыть вдали от людской суеты и сочинить слова какой-нибудь песни, однако теперь единственным его желанием было убраться отсюда как можно скорее. Это новое кладбище пахло дымом, жестокостью и позором, отчего Лин здесь буквально задыхался. Он вновь и вновь пытался оправдать себя, что не решился помочь кучеру, а остался стоять в стороне. А ведь Лин был всего на несколько лет старше Лагона. Они росли и играли вместе.

— Я не хотел, чтобы так вышло, — вырвалось у Лина, когда он заметил, что Жаок пытается скрыть слезы.

— Он сам виноват, — голос старшего Джиля дрогнул. — Вечно лез впереди повозки со своей дурацкой справедливостью. Как будто он мог что-то изменить. Пусть этим занимаются те, кто имеет власть. Мы-то что можем? Нас затопчут и даже не заметят. Перешагнут и пойдут дальше делать то, что делали. Если люди не боятся даже Родона, то на что надеялся наш дурак? На что? Вот и поплатился.

— Он всегда был таким, — добавил Треаль. — Мы говорили ему, что не нужно вмешиваться. Живешь себе тихо и живи. А он даже слушать не желал. Говорил, что все плохое творится с нашего равнодушного позволения. И что в итоге? Убили его и все тут. Если даже Двельтонь не высунулся из замка, чтобы остановить свой народ, на что надеялся Джиль? Небо, как же мать-то выдержит?

— Родон как раз-таки высунулся, — вздохнул Лин. — Спрятал же у себя господина Окроэ и его супругу.

— И что с того? — теперь в голосе Жаока послышалась злость. — Что с того, что спрятал? Свергнут его и за мгновение нового посадят. И не будет никакого Родона Двельтонь. И до семьи Окроэ доберутся, помяни мое слово. Глупость он сделал, этот Двельтонь. Не знаю, о чем он думал? Видимо, как и наш братец, такой же ненормальный. Что хорошего с того, что он спас эту старуху? Хорошо, пускай она невиновна. Но разве мой брат должен был гибнуть вместо нее? Если бы Родон позволил казнить Акейну, народ бы успокоился. А теперь непонятно, кто еще погибнет во всем этом ужасе.

— Ты не прав, Жаок, — тихо произнес Треаль. — Если мы так будем рассуждать, то где уверенность, что завтра не придут за нашей матерью? Лагон — дурак, но я уверен, что Двельтонь принял такое решение не просто так. Богатые расчетливы, они ничего не делают, поддавшись сердечному порыву.

— Доктор Клифаир тоже богатый, — заметил Лин.

— Он — лекарь. Они все странные, — горько усмехнулся Треаль. — А доктор с севера точно хочет озолотиться, поэтому не отказал в помощи семье Окроэ. Все видели, как он сидел подле Двельтонь на празднике. Он что-то задумал. Угрюмый, замкнутый, а на самом деле скользкий, как червяк. Смотришь на него: вроде улыбается, а что в голове — непонятно. Глаза стеклянные. Мне вообще кажется, что он чокнутый…

Тем временем в другой части города на постоялом дворе «Белая Сова» практически не осталось гостей. Видя, как накаляется обстановка, торговцы и просто приезжие спешили покинуть эти места от беды подальше. Занятыми остались лишь три домика, где поселились двенадцать мужчин, одна женщина и четырехлетний ребенок. Все они якобы приехали сюда, чтобы поглазеть на выступление «Пустынных Джиннов», но уже после праздника случилось нечто такое, что никак не позволяло им уехать. Молодая девушка по имени Лавириа Штан пропала и до сих пор не была найдена. Ее брат Гимиро без устали разыскивал ее, расспрашивая горожан. В какой-то миг подключился и сам начальник городской стражи, но занимался он этим всего несколько часов, к тому же посреди ночи, когда никто не был настроен на откровения.

Гимиро Штан вызывал у горожан сочувствие. Женщины в первую очередь не могли не оценить его внешность, а мужчины — его нежелание сдаваться. Этот юноша ни в какую не хотел принимать соболезнования и решительно отвергал любые предположения о смерти своей сестры. Никто из жителей даже не догадывался, что их расспрашивают те самые Пустынные Джинны, которые творили на празднике невообразимые чудеса.

Этой ночью Гимиро вновь явился к Старшему, желая попросить его отсрочить отъезд еще на несколько дней.