Чтение онлайн

Гамель откинулся на спинку кресла и подлил себе еще немного виноградной настойки. Теперь оставалось дождаться действий семьи Кальонь, и, если все сложится так, как рассчитывал Инхир, скоро он будет подчиняться совершенно другому человеку.

Стук в дверь заставил его оторваться от приятных мыслей, и Гамель позволил посетителю войти. Файгин Саторг немедленно поклонился, приветствуя начальника стражи, и протянул ему письмо с печатью семьи Двельтонь. Инхир усмехнулся и, без лишних слов приняв послание, быстро пробежался глазами по строчкам.

— Вот ведь ублюдок! — злобно выплюнул он, после чего внезапно заливисто рассмеялся.

— Простите? — на красивом лице солдата отразилось непонимание. Он не сомневался, что Гамель обращался к нему, но не мог даже предположить, чем вызвано это оскорбление.

— Да не ты… Двельтонь. Этот проклятый зажравшийся ублюдок велел меня рассчитать. Что ты на это скажешь, сынок? — начальник стражи искривил губы в улыбке и, отсалютовав солдату стаканом, залпом проглотил его содержимое.

— Я сожалею, — произнес Файгин, но его лицо не слишком соответствовало сказанному. На самом деле Саторг ликовал. Он никак не мог поверить, что после приказа игнорировать действия толпы на кладбище этот бессердечный человек удержится в своем кресле. Инхир велел своим солдатам под угрозой смертной казни в случае неподчинения оставаться в стороне, даже если народ двинется на замок. Однако разрушения на кладбище и смерть невинного человека не могли не вызвать среди многих стражников недовольства. Все они были простыми людьми, и каждый на месте Акейны Окроэ представлял свою мать, отчего негодование в адрес начальника все больше крепло.

— А я вот не сожалею! — пьяно возразил Инхир. — Я вообще не вижу смысла сожалеть, особенно в моем положении. Ты ведь ничего не понимаешь, сынок. А я кое-что понимаю… Ну, я пойду тогда, или мне сидеть здесь до скончания времен? Только ты не прощайся со мной надолго. И не позволяй другим солдатам обо мне злословить, иначе, когда я вернусь, я буду очень-очень сердит.

С этими словами Гамель поднялся с места и, грубо хлопнув солдата по плечу, направился прочь. Со своим кабинетом он не прощался, поэтому и к казначею за расчетом идти не спешил. Выйдя на улицу, Инхир подставил лицо яркому полуденному солнцу и довольно улыбнулся. Но затем его взгляд устремился в сторону замка Двельтонь, и он громко прокричал «Ублюдок!», после чего на нетвердых ногах направился к дому.

Тем временем сам Родон праздновать победу не торопился. Утихнувшее было волнение в любой момент могло вспыхнуть вновь, отчего мужчина по-прежнему не чувствовал себя в безопасности. Совет Эристеля оказался достаточно толковым, чтобы заставить народ остановиться, однако гарантий, что люди вновь не примутся за самосуд, ни у кого не было. Придуманный лекарем аноним теперь был самым обсуждаемым человеком в городе, и Родон испытывал беспокойство, как бы люди не начали тыкать пальцами друг в друга или, что еще неприятнее, не обьявились самозванцы. Однако пока все было тихо, и семья Двельтонь могла спокойно пообедать в кругу своих немногочисленных союзников.

В этот раз главной темой разговора стала реакция жителей на ложь Родона и ее возможные последствия. В какой-то момент доктор Клифаир даже заговорил с Эристелем чуть дружелюбнее, отчего атмосфера в комнате сделалась теплее. Старик иронично осведомился, все ли северяне столь изворотливы, на что чужеземец мягко улыбнулся в ответ.

Господин Закэрэль в разговоре участвовал с привычной ему сдержанностью, однако он стал первым, кто любезно похвалил новое платье Найаллы, отчего девушка буквально расцвела. Она бросила осторожный взгляд на Эристеля, но тот продолжал держаться отстраненно, и старшая Двельтонь успокаивала себя тем, что это лишь представление для ее отца. Младшая, напротив, в этот раз была куда разговорчивее. При этом задавала она вопросы касательно магии, чем немало удивила свою семью. Прежде девочка никогда подобным не интересовалась, а сейчас отшельник едва успевал прожевать, чтобы отвечать снова.

— Юная дама, если вы и дальше будете задавать столько вопросов, господин Закэрэль останется голодным, — Родон решил прийти на помощь колдуну и немного утихомирить свою дочь.

— Прошу извинить мою несдержанность, — тихо произнесла Арайа, опустив глаза, но тут же торопливо продолжила, — Но магия… Она такая непонятная. Она представляется мне самой неточной наукой на земле. Если верить книгам, то даже дрожь в голосе может испортить заклинание и сотворить такое, что потом всю жизнь придется исправлять. У некоторых колдунов даже отваливались языки. Представляете, отваливались, и ничего нельзя было… Прошу меня извинить.

Под очередным строгим взглядом отца девочка наконец опомнилась, густо покраснела и уткнулась взглядом в тарелку. Найалла тихо прыснула со смеху, отчего кормилица сердито посмотрела на нее. На миг воцарилась тишина. Эристель наблюдал за происходящим молча, однако любознательность младшей Двельтонь несколько позабавила его, напоминая о временах, когда он сам задавался подобными вопросами и гонялся за своим учителем, словно одержимый.

Постепенно разговор перешел в другое русло. Доктор Клифаир первым озвучил то, о чем постоянно думал Эристель, прикидывая, как бы задать свой вопрос более правильно.

— Господин Двельтонь, — обратился пожилой доктор, вежливо понизив голос. — Я все хочу поинтересоваться, действительно ли мне необходимо постоянно находиться в замке? Кроме семьи Окроэ мне нужно заботиться о других своих больных. Благодаря нашим с доктором Эристелем стараниям господин Окроэ пошел на поправку. Быть может, я могу оставлять его на некоторое время, чтобы поработать с остальными нуждающимися?

— Не могу не поддержать доктора Клифаира, — тут же подхватил Эристель. — И у меня есть больные, о которых необходимо заботиться. Быть может, вы позволите нам работать вне замка хотя бы какое-то время, например, с рассвета и до второго завтрака?

Родон молчал. Ему не хотелось выпускать северянина из виду, однако он понимал, что этим двоим попросту необходимо хотя бы какое-то время проводить с другими больными.

— Меня беспокоит, как бы народ не проявил нетерпимость по отношению к вам, господа лекари, особенно после того, как вы помогли семье Окроэ, — начал было Родон, но Клифаир лишь фыркнул в седые усы, а Эристель отрицательно покачал головой. Ни тот, ни другой не желал прятаться за стенами замка, и Родон спорить не стал. Было решено, что после обеда оба доктора смогут провести несколько часов за работой у себя дома, а затем вернутся обратно в замок. Двельтонь полагал, что ночью в городе вновь могло стать небезопасно.

Вскоре каждый удалился по своим делам. Отшельник вернулся к изучению магического ритуала, позволяющего вычислить, кто последним пользовался тем или иным предметом, Арайа вихрем умчалась в библиотеку, Найалла пожелала музицировать, а сам Родон направился в кабинет, спеша ознакомиться с доставленным от Пустынных Джиннов письмом.

Двельтонь написал Викарду первым, выразив обеспокоенность пропажей Лавирии Штан и предложив помощь в поисках. Также он поинтересовался, способны ли стихийные маги узнавать, кто из колдунов использовал черный предмет. В своем ответе Викард сообщил, что в городе они задерживаться не станут, так как не хотят вмешиваться в то, к чему они совершенно непричастны. Свое решение Старший Джинн обосновал тем, что их группа и так рискует, находясь в месте, где люди на данный момент столь агрессивно настроены против любого даже самого безобидного колдуна.

Что касается вычисления владельца книги, Викард сообщил, что в теории это возможно, однако на практике он подобного не делал и в ближайшее время не собирается. В этом вопросе маг предпочел солгать: ему попросту не хотелось заниматься не своим делом. В конце концов, он и его люди — актеры, а не следопыты.

Тем временем Эристель вернулся в свой дом и первым делом сбежал по ступенькам в подвал. Здесь он с облегчением обнаружил, что символы, начертанные на стенах белой краской, стерлись лишь слегка, а существо, лежавшее на столе, по-прежнему не шевелилось. Обновив несколько знаков, лекарь вернулся на первый этаж. Двуглавый Точи лежал на полу гостиной и, казалось, спал, напоминая брошенную собаку, которая уже не надеялась дождаться своего хозяина. Старик Джером валялся на кухне, сжимая в руке чудом не разбившийся стакан. При появлении Эристеля он пошевелился и открыл глаза. Что-то прошамкав беззубым ртом, калека поднялся на ноги и, поставив стакан, потащился на второй этаж. За ним последовал Точи.