Чтение онлайн

«Ну, а если нам надо будет погрузиться, так верблюда поминай как звали. Придется ему держаться на поверхности и наглотаться воды».

«Почему, господин капитан-лейтенант?» - возразил тот.

«Мы отлично можем погрузиться вместе с верблюдом. Я уже измерил: если мы погрузимся на 8.5 м, голова верблюда как раз останется на поверхности. Я уже сделал отметку на глубомере».

Так это и было. Во время этого перехода нам два раза пришлось погружаться, и рулевым горизонтальных рулей отдавалось приказание: «Погружаться на глубину верблюда!»

И вот мы совершенно точно плыли «на глубине верблюда», иначе сказать, только одна голова животного была видна на поверхности. Перед самым входом в Полу мы проходили через флотилию рыболовных судов. Командир не мог удержаться, чтобы в этот момент не погрузиться. Этим он привел в неописуемый ужас рыбаков, которые, увидев голову и горб, подумали, что это невиданное морское чудовище и на всех парусах пустились наутек в открытое море.

Таким способом верблюд был доставлен в Полу здравым и невредимым и если не издох, то живет там и теперь».

«Этот вечер, проведенный со старыми лоцманами, был великолепен, дорогой доктор; врали так, что в Брунсбюттеле даже балки в помещении погнулись. Но ведь моряки любят пофантазировать, это в их характере».

«Ну что же, добрались вы тогда благополучно сквозь туман до Киля?»

«Да, в конце концов после того, как мы потеряли два дня. В канале был уже лед, но в Киле было совсем плохо. Всюду лед и снег. Это было в феврале и так холодно, что мы спешно покинули порт, чтобы не застрять во льду. Через канал нас провел ледокол «Шеттин». На Эльбе мы увидели настоящий арктический пейзаж. Белый саван, пронизывающий холод, треск льдин и настоящие маленькие айсберги в фарватере. №> подводная лодка в наши дни является деликатным созданием. Вот почему «Байерн», «самый толстый» линейный корабль какой у нас был, с экипажем свыше 1000 человек, стал впереди нас и пробил нам путь через лед к Эльбе. U-62 шла вслед за ним, а немедленно за нами остроконечные льдины сталкивались друг с другом, образуя непроходимую массу. После того мы закончили наши упражнения в Гельголанде, где уже начиналась весна».

Тем временем доктор ближе знакомился с моими офицерами и командой. Все они были искренние, честные люди, и отношения на борту, хотя и суровые, оставались сердечными.

Мы - семья, лодка - наша мать.

«Это мой штурман, сын рыбака из Рюгена, - представляю я серьезного штурмана Бенинга, - он всегда знает, где мы находимся, определяет днем высоту солнца, ночью - звезд (если их видно). Он заведует хронометрами и является моим «вторым мозгом».

Вот матрос Майер - дюжий, коренастый моряк в цветной шерстяной фуфайке; родом он из Фрисландии. Несколько медлительный, тяжелый на подъем, он вначале не мог привыкнуть к нашим темпам. Особенные затруднения он испытывал при быстром погружении, когда весь экипаж должен был быстро проскочить через единственный открытый рубочный люк и прыгнуть с высоты около 5 м на палубу центрального поста; в этих случаях Maйер обычно «заклинивался» в отверстии люка.

Это было очень плохо, потому что от быстроты действии каждого отдельного человека зависела часто наша жизнь.

И вот однажды против Майера наша «семья» составила заговор. «Тревога!» Несколько человек бросается в люк и кубарем летит вниз. Затем появляется матрос Майер, а за ним трое дюжих товарищей в морских сапогах с толстыми деревянными подошвами. Они наверху так смяли и придавили нашего дорогого Майера, что тот чуть ш лишился сознания. Он не пролегал, не падал, не проскальзывал, а просто слетел вниз, ушиб локоть о край рубочного люка, зацепился своей шерстяной фуфайкой и повис на рукоятке перископа. Почувствовав на своей спине твердые подошвы, он стал ругаться, проклинать, старался ухватиться за что-нибудь в пустоте и в конце концов, сильно помятый и утомлеппый, стал на железных листах палубы центрального поста. Тем не менее Майер был ловкий малый и один из лучших моряков на борту. Теперь ои узнал, благодаря этому, немного мучительному уроку, чего ему нехватало и в чем была суть. Таким способом он научился «погружаться» и с этого дня проскакивал через башню, как «смазанная маслом молния».

Второй мой вахтенный офицер Иллинг уже плавал со мной на UB-21 и был старым подводником. Благодаря приобретенной опытности он являлся для меня на этом новом судне ценной поддержкой. В одну из осенних ночей 1916 г, когда мы перед Ныокэстлем подожгли судно, он чуть было не погиб.

На палубу доносился из трюма шум моторов. Там в машинном отделении гудели дизельмоторы. Тяжела работа обслуживающей эти машины команды. Целыми неделями оставалась она в тесном помещении среди намасленных, пышущих жаром цилиндров. Собачья жизнь! Разговор при этом раздирающем нервы шуме был невозможен; сверху не достигал ни один звук, только по телеграфу, связанному с машинным отделением, можно узнать, что происходит наверху. И этот вечный сильный сквозняк через дверь переборки! Да, это не санаторий. Лишь одно могло заглушить весь этот шум, - это звон колокола тревоги. Тогда старший унтерофицер Будзинский сразу останавливал моторы. На один момент они еще сопротивлялись резкой перемене, но затем, пыхтя, останавливались. Будзинский никогда не ошибался, человек он был спокойный н предусмотрительный, делал все аккуратно и своевременно. Вслед за этим плотно задраивалась воздушная шахта и начинали работать электромоторы. Будзинскинй не отличался словоохотливостью, но был действительно верный и надежный служака. Опора на борту.

Когда я смотрел на лица этих людей, я чувствовал себя сильным н уверенным.

Тем временем наступила ночь. Перед нами на западе поднималась непроницаемая темная стена туч. Ночью стало свежее. U-62 острым носом рассекала море, отбрасывая пену от бортов. О трудом можно было разглядеть на фоне ночного неба темные силуэты вахтенных на рубке.

Курс на запад!

Как я потопил Q-12

Курс на запад! Надо сначала пройти «тернистый путь» через минные поля и дозоры. В Северном море туман. Тщетная попытка пройти около остова Фэр. Пришлось обогнуть Шетландские острова. Не видно ни земли, ни кораблей, над морем туманные испарения.

Утром остров Фула, родина короля Тюлэ. Вдали горы и берега. Сыро, дождевые тучи. Пароход!

Продолжаем идти на запад. Наши пушечные выстрелы сотрясают серую даль. Получаем отпор. Снова находит туман, и след врага потерян. Опять пароход! Погружение и атака. Попадание. Громовые раскаты под водой. Взрыв и треск. Потопили.

Вдали точка над водой. Подводная лодка! Это наши в Атлантическом океане. U-61 на обратном пути. Команда машет бескозырками - привет родине. Снова одни.

Ворочаем на юг. Парусное судно! Из Монреаля в Эбердин. Потопили. Шторм и стужа в течение двух дней. Ночыо идем на глубине...

30 апреля 1917 г.
– Над морем восходит сияющее весеннее солнце. На юге над горизонтом облачко дыма. Две мачты, тонкие, как острие иглы. Затем лишь одна мачта. Вдруг труба и опять дым. Но все это далеко, далеко, за горизонтом, видно только через бинокль. Мы погружаемся и идем навстречу неведомому судну. Через полчаса видно лучше. Какой-то темный пароход идущий странным зигзагообразным курсом. Мы поднимаем перископ на целый метр над поверхностью, чтобы получить возможность тщательно наблюдать. Пароход, видимо, очень осторожен. Он приближается, виляя из стороны в сторону, как пьяный. Мы наблюдаем и контролируем курс противника с часами в руках.

«Внимание! Перемена курса примерно на 315 градусов». На борту подводной лодки курс, считают на градусы, ноль градусов обозначает курс на север, следовательно, 315 градусов - на северо-запад.

Через десять минут новое сообщение: «Внимание! Перемена курса на 330 градусов».

Еще через десять минут: «Внимание! Перемена курса на 345 градусов?» и т. д.

Так судно меняет курс каждые 10 минут и, по-видимому, каждый раз приблизительно на 15°. Мы делаем прокладку на карте и расчеты, соображаем и гадаем, чтобы разобраться в этой системе зигзагов и найти нужный нам курс, который мог бы где-нибудь перерезать курс противника, пока он еще впереди нас.

На корме парохода обыкновенный, немного потрепанный английский коммерческий флаг. Это странно, так как англичане предпочитают нейтральные флаги и знаки.

Что-то чувствуется в воздухе и призывает нас к чрезвычайной осторожности: «Опустить перископ! Ниже! Опустить! Немного выше! Опустить! Опустить!»

Штурман возле меня держит руку на приводе лебедки перископа и то поднимает, то опускает перископ и одновременно лифт, на котором я стою.

Море наверху некстати успокоилось. Каждая точка, каждая линия, каждое возмущение на гладкой поверхности воды могут нас выдать.