Чтение онлайн

— Ну точно: мы им дали всё — а они, неблагодарные… — Мерционов не мог успокоиться. — Не так одеваются, слушают не ту музыку… Им же наплевать, во что ты веришь, главное — выглядишь не так, как они в своём детстве! Как будто, если мы в чём-то и продолжение их — то неполноценное, ущербное, а они все вместе взятые — этакий коллективный гуру, устанавливающий пределы возможных самостоятельных поисков, проявления воли, индивидуальности… И нас не надо подготовить к реальной жизни — с нас довольно верить, будто они дали нам всё, что нужно. А даже если слишком очевидно не так — «с жиру беситесь, мы и этим были довольны». Или наоборот: «Мы в своём детстве и этого не имели». И только потому, мол, такие хорошие и чистые — а ты чуть ли не украл что-то от их голодного и холодного военного детства, да ещё тебе мало. Хотя речь — не о роскоши, а о том, без чего ты перед западным сверстником — как первобытный дикарь! И всё равно — злобно-ублюдочная «мораль»: почему тебе мало тот, чего хватало школьнику 40-х годов? Но зато никому ничего не мало и не много — когда ты с твоим здоровьем каждую осень на колхозном поле бесплатно делаешь за взрослых их работу! Хотя казалось бы, что за необходимость: не война же, они — не на фронте… Но тоже, скажи что не так — и сразу в ответ: «Ты ещё ничего в этой жизни не заработал»! Взрослый дармоед заработал, он — полезный член общества, а ты — нет. И тоже — как какой-то приговор, как клеймо. Даже в книги, фильмы вошло — как мифологическая формула, которой праведник ставят на место зарвавшегося грешника… Так что — вот вам вообще и мифы со своими святыми и своими нечестивыми. Кому — смолоду ходить в святых, а кому — быть игрушкой их мифотворчества и метания от одних идеалов к другим… А потом поколение, пережившее трагедию, все стараются понять, его опыт и мировоззрение становятся легендой — а кто поймёт поколение, которое с ранних лет походя унижают тем, чего оно не пережило? Тем более — когда сами старшие вдруг начинают по-всякому играть на той же трагедии…

— И то они — ветераны, которым лишнего слова не скажи про ту же «систему», — добавил Тубанов, — а то готовы с остервенением вырвать из тебя собственные сталинистские комплексы, о которых ты понятия не имел. И после каждого сенсационного документального фильма — разговор родителей с соседями на кухне до 2-х ночи. Будто действительно — только что открыли для себя собственное прошлое. И где уж вспомнить — что не все же на пенсии, наутро кому-то надо и в школу…

— Да, но пока одни кричат, какие они пострадавшие, лично ничего на этом не теряя, — продолжал Мерционов, — другим из-за этого — срочно заново определяться с национальностью, гражданством, добираться на свой страх и риск до новых российских границ, причём бывает — и нищими, ограбленными на самочинно возникших таможнях… И хочется спросить тех же старших: ну какая «административно-командная система», о чём вы? Вы же — чуть не Мировое Зло одолели! Выиграли не какую-нибудь, а именно последнюю войну! Как нам постоянно повторяли, когда уже шла новая, афганская! И ещё говорили, вам за это потомки во все времена будут завидовать! А теперь получается — вы сами покорно пошли уже в лагеря своей, сталинской диктатуры? То есть: вы, победившие тоталитаризм — сами рабы и жертвы тоталитаризма? Что почему-то поняли только сейчас… А раньше нельзя было хоть как-то самим для себя определиться: вы — герои, или вы — мученики, вы — защита и опора священной «системы», давшей всё всем, или жертвы неправедной, нечестивой «системы», недодавшей что-то лично вам? — прежде чем будоражить умы молодёжи и играть её верой! А то просто стыдно получается: одни и те же люди — и то они, несмотря ни на какой дефицит и очереди, величайшие в истории подвижники, установившие единственно правильный строй, чего не ценит молодёжь, живущая на всём готовом, а то — вдруг поднимают крик, что они бедные и несчастные, что их обидели, что они пострадали, где-то кто-то тайком делил какой-то дефицит, а им не давал — и в общем, теперь всем надо покаяться, даже если кто-то не знает, в чём лично его вина, и вообще всякий, кто посмел не знать их лишений и тягот — сволочь и чей-то прислужник, а кто не видел, что всё плохо — дурак… Хотя — как я мог видеть, что всё плохо, если всё плохо не было, а вины своей не знал — в том, о чём ни разу не слышал от родителей и от учителей, в школе, и даже же представлял, что такое могло быть? И вообще, разве для нас социализм — то, о чём они сейчас надрываются? Разве мы знали его таким, или таким хотели видеть? И в конце концов — это, что, проблемы нашего поколения? На нашей совести — депортации, раскулачивания, разгром генетики, ввод танков в Прагу? А нет — что за покаяние такое: при действительно виновных — остались их ордена и льготы, но зато у нас всё идёт кувырком — потому что вам посреди мира, стабильности, успешно начинавшейся перестройки вдруг приспичило восстановить справедливость к уходящему и ушедшему? И уже, видимо, изревелись, извизжались вволю, нужду, так сказать, справили — и как, полегчало? Снова нет того «безнравственно» благополучного детства, которое вас так раздражало, снова дети — беженцы, беспризорники, нищие, работающие по найму, запутавшиеся в сектах — и как, этого хотели? Такой справедливости? А провести какие-то реформы, не поломав ничью судьбу, не наплевав, не нагадив никому в душу — было никак нельзя?

— Ну, это ещё конкретно у твоих родителей такие знакомые, — ответил Тубанов. — Это же ты с ними имел дело. Хотя разве они одни такие…

— Даже не знаю, что у родителей с ними общего… Тем более — никакие не однополчане, знакомы явно не с военных времён. Да, не удивляетесь, просто я у родителей самый младший, — объяснил Мерционов. — Разница в возрасте — 49 лет… И те, их ровесники — вроде бы тоже из воевавшего поколения. И учителя в школе — не 56-й, а той, моей прежней — как назло, подобрались все из поколения военного детства… И каково постоянно слышать от них всех — что ты не воевал, не голодал, ещё ничего не заработал, неизвестно кем вырастешь, и тому подобное… Хотя что, как разобраться, выросло из них самих? Есть же такие «настоящие мужчины» третьего с половиной сорта… На войне кто-то ходит в атаку, прорывается из окружения — а эти шныряют по тылам в поисках «внутренних врагов», в мирное время кто-то борется с преступностью, а эти — со слишком широкими или узкими брюками. Буквально же, бывало, стоит ученику прийти в школу в джинсах — и уже из-за этого классный час превращается в целое судилище, поминают всуе и Курскую дугу, и Днепрогэс, и Магнитку! Представьте только: Днепрогэсом и Магниткой — против джинсов! А уж — случись эта моя проблема с одеждой ещё там, в той школе… И такая мразь и гниль постоянно подчёркивает, что они — чуть ли не охранители морали, идеалов, чего-то святого, без чего развалится общество. И конечно, их выворачивает, когда молодёжь видит, чего стоят на самом деле, вот и напирают на то, что будто бы совершили или претерпели недоступное нашему пониманию, жили в трагические времена… — у Мерционова от отвращения даже сжались челюсти. — Хотя — кто они реально в трагические времена? Стукачи в лагерях, воры на оккупированной территории, спекулянты в голодающих колхозах, наркоторговцы в Афганистане, мародёры в Карабахе… И все вместе — паразиты на мифах и искренних чувствах молодёжи. Сами приспосабливаются к любым трагическим временам, жрут, пьют, воруют, спят с чужими жёнами — а потом лезут нам в душу с тем, как боролись и страдали за что-то высшее и священное. И мы поначалу так сдуру верим, что уже из школы выходим с раненой психикой, а им как раз всё нипочём! Наговорили про сталинизм такого, что если правда, надо кого-то вешать как военных преступников — а на самом деле те по-прежнему живут среди нас, пользуются теми же льготами, а весь пропагандистский пыл ушёл в выплеск злобы на невинных: как вы смели ничего не знать? Нет, а что ж сами — если тогда уже были взрослыми и всё это так хорошо знали? Что же теперь надрываться: почему никто не погиб, спасая вас? А что ж сами не погибли, спасая кого-то? И причём, с тех пор давно уже устроены в нормальной жизни, защищали диссертации, руководили заводами, институтами, театрами — а нам, каясь за их обидчиков, идти в какие-то секты, торговать «Сникерсами» на базаре, эмигрировать или просто повеситься? Так сами решают, чего мы достойны?

— А ведь — не знали же, — повторил Ареев. — И тоже страшно, что миллионы людей могут не знать, когда происходит такое, но — не знали. И мы потом со слов старших знали 30-е годы — совсем не как времена повального страха, голода и бессмысленного надрыва. Тем более, у меня тоже — образы глубинной памяти, — вдруг признался Ареев. — И там как раз — тюрьма, ночные допросы, камера, полная вообще каких-то сумасшедших, невменяемых людей, и всё — действительно на фоне чувства страшной несправедливости или ошибки… А потом ещё — ночной пеший конвой, после того, как где-то по дороге у грузовика для перевозки арестантов заглох мотор, и тут же — слух в толпе, что ведут как раз мимо дач какого-то правоохранительного начальства, внезапное решение бежать туда, сказать, что преступники сами проникли в «органы» и арестовывают невинных… Ну, и вот… — Ареев дотронулся рукой до затылка. — Хотя нет, на этом теле всё равно не видно. Ну а там, в той памяти — как будто что-то взорвалось внутри головы, и на этом всё… Наверно, и есть это самое: «Убит при попытке к бегству». Но где и когда могло быть — даже не представляю. Во всяком случае, пока не проявилось. Но в чём я уверен — что никогда не представлял такими 30-е годы нашего века в нашей стране…

— А лишний раз касаться глубинной памяти — просто опасно, — добавил Селиверстов. — Можно вызвать очень сильный шок… Так что пока вот только и открылось — как побочный результат того гипноза. Как и у Тубанова — что-то из университета и потом — политической ссылки начала нашего века, и у Мерционова — похоже, из осады Севастополя в середине прошлого…

— Вот именно — «не воевал, не голодал», — опять не выдержал Мерционов. — А сами что же? Если вообще при любой тирании всегда бывает движение сопротивления — а тут получается, все как один… да, точно — только испуганно озирались друг на друга и продвигались вперёд, к трибуналу! Вот же он, их образ в те годы! Причём — с их собственных слов! Все всё знали, но каждый ждал, что его «возьмут» — и потом они сотнями тысяч, если не миллионами, покорно терпели всё это — точно зная, что это несправедливо, что они невиновны! А теперь, оказывается, за то, что они пострадали безвинно, должен рухнуть мир — и неважно, что в этом мире, кто-то перед ними ни в чём не виноват, кто-то просто молод, полон сил, и ему есть зачем жить! Ведь только они — история, остальные — мусор, отходы такой истории… Без права на своё мнение — даже когда отнимают вообще чувство принадлежности к своей стране, народу, и оставляют на произвол «коренной нации», расхлёбывать не ими содеянное зло…

— Так… думаешь, тут вообще не мистика — просто политика? — спросил Тубанов. — Пусть рухнет мир — где лично они не так себя проявили, им чего-то не дали даром, в благодарность за их доносы донесли на них, и так далее? Всё это — просто их потаённое коллективное бессознательное, а не реальные контакты и пророчества?

— Думаю, да… — как-то механически, будто занятый уже другой мыслью ответил Мерционов. — А этот гуру… Так он же просто запутался! Я только сейчас это понял. А мы в его действиях ищем какой-то план, замысел… А он просто читает всё то же самое, и ему тоже страшно — ведь и он в прошлом пионер, комсомолец! И тоже — не пострадал вместе с кем-то, не пал жертвой в чьей-то борьбе! И тоже — обращается ко всевозможной мистике в поисках надежды, спасения… А там же только прикоснулся — и уже страшно не уверовать, не понести это дальше как святую истину — при том, что ещё попробуй пойми её для себя! Так что он никакой не злодей, он сам — жертва. Сам мечется в том же поиске — и всякий раз ему что-то кажется настолько ясным и понятным, что любой должен, по его мнению, верно понять смысл этих аллегорий…

И снова повисла тишина — но уже какая-то другая. Ведь теперь — это было достаточно вероятно, чтобы оказаться правдой… (Хотя тоже — лишь «достаточно вероятно»…)

— Но… в моём видении рухнул не мир, а только трибунал, — наконец тихо произнёс Тубанов.

— А это наверно — уже из твоего собственного подсознания, — объяснил Мерционов. — Твоей глубинной памяти политического ссыльного начала века… Да, кстати — а эти, в трибунале, ничем не напомнили тебе тех городовых и жандармов?

— Да, знаешь, мне тоже так кажется, — с явным облегчением признался Тубанов. — И сам тот зал — какой-то храм оттуда же, из тех времён. И драка в магазине — на почве тех разгонов рабочих демонстраций… А ещё что-то — напоминало тот тюремный туберкулёзный барак в тогдашней Сибири… Да, точно, моё подсознание — как бы соавтор видений. И всё — как раз по версии истории, которую мы знали как реальность. Это тут, сейчас — мифы: о церкви, о монархии, о рыночной экономике, о Западе, о Востоке, о казачестве… И кому-то кажется, что он нашёл себя в этих мифах — но чего от этого ждать остальным? Ведь речь не просто о возрождении чего-то в узком кругу — они же сразу хотят быть силой, властью над кем-то! Ворочать огромными суммами денег, владеть человеческими душами… Ну или поскромнее — «нести сторожевую службу», охранять границы, патрулировать улицы в городах. Правда, не знаю, как относиться к газетным сообщениям о будто бы уже состоявшихся фактах публичной порки — может быть правдой или нет… А то представьте — покажется такому реликту средневековья с нагайкой, что школьник или студент на улице современного города ведёт себя «не так»… Но вообще — что думать, если даже с телеэкрана люди в как бы военной или как бы казачьей форме, да ещё с явно чужими или поддельными старыми орденами, ведь такими сейчас никто никого не награждал — изображают что-то великое, мощное, какую-то новую элиту, идущую на смену спившейся разлагающейся России, рассуждают о «наведении порядка»? И тоже как бы жертвы истории — ничем, правда, сами реально не пострадавшие в свои 30–40 лет… А по совместительству — ещё и «могильщики утопии», и «спасители Отечества». Хотя какого именно, в каких границах — уже не поймёшь. Если, например, и конкретно наш город, и целые десятилетия нашей истории — всё это им чужое, это готовы отбросить и забыть. И о самих уже можно услышать, что они — некий иной народ иной веры. Не то — какие-то гунны, не то — «из рода половецкого». В общем — не русские, не славяне… а «порядок наводить» собираются у нас, в нашей стране? А перед ними — ещё заискивают, благоговеют, приписывают какую-то особую честь, благородство… И будто никто не видит даже этих орденов столетней давности и не задумается: откуда Их же тогда так просто не давали…

— И будто даже никто не знает, как и какая форма выглядела на самом деле… — добавил Мерционов. — А то если речь, например, о казачьей, то я же сам — казачьего рода, и мне ли не знать её по семейным фотографиям? Но только я — ещё и человек 20-го века… И просто не понимаю: почему мне не может быть хорошо в моём времени — чтобы меня не тащили насильно к тому, чем человечество уже переболело, и что решило оставить в прошлом? Ведь что прожито, то прожито — но теперь мы уже другие, и с другими понятиями в том числе о ценности жизни и правах человека! А если кому-то неймётся в тоске по временам, когда человека можно было подвергнуть публичной порке, проткнуть шпагой на дуэли, проиграть в карты как крепостного, сдать на 25 лет в солдаты — то вот и вся их честь, и всё благородство. И видно — какой элитой хотели бы быть, и как нами править. И не им рассуждать о наркомании в школе и хамстве в сфере обслуживания — и тем более, не под них переписывать историю! И не им — наводить в стране порядок… Тем более, смотрите, как вообще решают, что считать Россией, а что — нет… Пьяный кабацкий разгул, нищие на паперти, бояре и купцы, подающие им милостыню, постящиеся попы, юродивые, толпы, идущие к храмам на поклонение — это Россия, а проект «Венера — Галлей», Московская Олимпиада, Байкало-Амурская магистраль, и даже победа во второй мировой войне — это «система». И чисто географически — тоже… Кому Сибирь — не Россия, кому Крым — не Россия, кто, наоборот, такой уже сибиряк, что само существование у России какого-то юга ему — всё равно, что кремовая роза на чёрном хлебе, кто — вопит об уходе с Кавказских гор, сам и так давно уже сидя на Западе, но— все они числятся в патриотах и радетелях о благе Отечества. А тут — жди и жди двойного гражданства, пока идут помойные разборки между ветвями власти и до тебя никому нет дела. Жди и верь — что тебя ещё не совсем забыли, что не настолько меньше нужен тем, кто сейчас говорит от имени всей России — чем все эти ряженые под якобы идиллическое прошлое, которое только и согласны считать Россией — a Россию нынешнюю, настоящую, действительно готовы подвести под престол любого фюрера, погнать к любому трибуналу, при этом демонстративно рыдая о каких-то старых репрессиях, каясь и постясь… И ещё ссылаясь на мистические силы, высшую справедливость, так что можно подумать — действительно знают о готовящейся агрессии против землян, и уже заранее приветствуют её — чтоб те «навели порядок»! И в стране с такой историей — это считается достойной позицией?

— И всё это — на виду у каких-то реальных мистических сил, иных цивилизаций… — ответил Тубанов. — Земное человечество в ожидании космического откровения… Хотя знаете, похоже: и ждут-то, собственно, не инопланетян — а персонажей своих, земных мифологий… И не контакта на равных — а именно одностороннего откровения, ниспослания высшей справедливости, авторитетного решения свыше чисто земных вопросов… И не обмена научными и культурными ценностями, не знакомства с тем, как иной разум, сформировавшийся в иных условиях, воспринимает и познаёт мир — а священного водительства соответственно своему, земному уровню понимания. Ну, как если бы современный европеец попытался стать этаким священным вождём племени уровня каменного века — встав на страже его первобытных идеалов с современной мощью и мудростью… Но сами-то современные земляне — уже не дикари! У землян — уже есть свои космические корабли, глобальные компьютерные сети! А в инопланетянах, получается — хотят видеть всё те же древние племенные божества? То есть — кто-то должен явиться сюда в облике инопланетян, со сверхвысокими технологиями, но при этом назваться для землян именами тех богов, и в таком качестве взяться улаживать земные проблемы? Но непонятно — племенного уровня, как тогда, или глобального, как сейчас?

— Не всё тут так просто… — уже спокойнее ответил Мерционов, включаясь в новый поворот разговора. (И странно — снова будто кто-то перевёл разговор, как поезд, на другой путь…) — Это сейчас достоверно известны только отдельные факты обследований землян на борту НЛО — но, по древним мифологиям, действительно какие-то высшие существа постоянно жили среди землян, участвовали в их делах, и даровали им свои знания! И если сейчас их тут нет — чем и когда это кончилось, куда и во что ушло? В возведение «чудесным» способом культовых сооружений и устрашение земным жречеством своих сограждан? В засекречивание инопланетных знаний узким кругом посвящённых — с такой последующей передачей в глубокой тайне из уст в уста, что спустя тысячелетия от них уже мало что осталось? Но всё равно — разве непонятно, что то были древние земляне, и они восприняли, что могли и как могли? А теперь, когда мы уже, казалось бы, способны понять гораздо больше — открытого, на равных, контакта нет. Только — какие-то обследования, биопробы, не всегда понятные видения то с религиозной символикой, то без неё… Разве что… считать всё это какими-то проверочными, тестовыми контактами: как теперь земляне откликнутся на контакты вообще, как воспримут в своей основное массе, чего будут ожидать? А восприняли — как дикари, неспособные сами решить свои проблемы, или дворовые хулиганы в поисках вожака, обладающего мистической мощью…