Чтение онлайн

И беда эта пришла опять. Часа в три, он только-только сменился с вахты и прилег отдохнуть, в дверь каюты сильно постучали:

– Август Оттович, бога ради, скорее... Сендецкий помер!

Он вскочил на ноги, уставился невидящим взглядом в посеревшее лицо стоящего на пороге боцмана:

– Как же это?.. Как это так - помер?!

И, наверное, было в этом его вопросе столько непривычной для капитана растерянности, что Иван счел своим долгом хоть как-то успокоить его:

– Ничего, Август Оттович, ничего страшного, - забормотал он.
– Не холера, не оспа... Просто взял Сендецкий, да и того... помер. Обыкновенно даже очень как-то помер.

У Сендецкого уже несколько дней была высокая температура, и фельдшер нашел у него воспаление легких. Он сам смотался на берег к врачу-колонисту с просьбой выделить хоть немного необходимых медикаментов. Но тот улыбался сочувственно и отрицательно в ответ на все мольбы и просьбы мотал квадратной безволосой головой:

– Ноу, мистер, ноу...

После похорон умершего матроса - уже вторых похорон на "Ставрополе" - настроение у Шмидта упало еще больше. Он опасался самого худшего: какой-нибудь эпидемии на борту. В этом не было бы ничего удивительного: к ослабленным, голодным людям охотно цепляется любая хворь. От плохого питания почти у всех начались острые колики, у самого Шмидта шатались все до одного зубы, началось желудочное кровотечение. По временам он чувствовал, как темнеет вдруг в глазах и силы быстро оставляют его. Тогда, чтобы не потерять сознания, он торопливо удалялся в каюту: если что случится, так не на виду у команды. Там, в каюте, с тяжело бьющимся сердцем падал на постель, чувствуя, как прилипает к покрывшемуся холодным потом телу рубашка.

Семнадцать месяцев уже прошло со дня побега "Ставрополя" с владивостокского рейда. Будущее многим из команды рисовалось в самых мрачных, самых безвыходных тонах. Но, несмотря на это, Шмидь все-таки чувствовал: ждать, и взаправду, осталось немного. В этом его лишний раз убеждало и то, что в порту ни разу больше не показались меркуловцы, да и вообще всякого рода провокации против русских судов прекратились. Видимо, их недоброжелателям просто-напросто некогда. Видимо, несмотря на упорное молчание эфира, Красная Армия все-таки теснит к океану белые части...

И Август Оттович с нетерпением ожидал момента, когда войдет к нему в каюту Целярицкий и скажет, сияя улыбкой:

– Получена ридиограмма! Во Владивостоке установлена Советская власть!

Вот тогда он, капитан, застегнет на все пуговицы и торжественным голосом отдаст приказание:

– С якоря сниматься!

А звонкий голос боцмана подхватит:

– По ме-е-е-стам сто-о-оять!..

Поднимет пары "Ставрополь" и возьмет курс к родному дому, дорога к которому оказалась такой трудной и долгой:

– Полный вперед!

И такой день действительно наступил. Только весть о нем Шмидту принес вовсе не радиотелеграфист Целярицкий.

Домой

Поздним вечером 1 ноября 1922 года с берега неожиданно прибыл маленький чрезвычайно вежливый китаец. На ломаном английском языке он попросил встречи с капитаном. Низко поклонившись Шмидту, прижал руку к сердцу:

– Его превосходительство господин комендант порта просит ваше превосходительство принять его превосходительство завтра в десять часов поутру.

От этих "высокопревосходительств" и просто "превосходительств" Шмидт даже поморщился. Очень хотелось отказать китайцу в просимой аудиенции, ответить поступком на поступок - ведь он в свое время отказался впустить Шмидта в свой дом. Что же понадобилось высокопоставленному гостю на борту русского парохода? Новость была не менее чем сногсшибательной. За всю почти восемнадцатимесячную стоянку в Чифу коменданта порта никто из русских не видел даже в глаза. Говорили: болен, уехал, занят, болен, уехал... И вот - пожалуйста, господин комендант собственной персоной! Только благоволите принять!

В шесть утра Шмидт объявил приборку палубы, которую вскоре трудолюбивые матросские руки выдраили тугими швабрами до цвета яичного желтка, подкрасили ватерлинию, подновили обводку дымовой трубы.

И ровно в десять к борту пришвартовался большой катер с гостем. Сам он - невысокий, пожилой и некрасивый китаец с торчащим, словно у беременной женщины, животом довольно проворно вскарабкался по трапу и вяло пожал руку капитану. Говорил он по-английски совершенно свободно, как истинный англичанин.

– Рад познакомиться с вами, господин капитан. Много о вас слышал, но, к великому моему сожалению, не имел возможности лично познакомиться со столь твердым и решительным человеком. Дела, знаете ли, дела наши вечные и бесконечные, - он вполне естественно развел руками и засмеялся.
– Я слышал даже, что вы якобы терпели здесь некоторые неудобства. Если это так, то, поверьте, они не от злого умысла, а просто ввиду имеющей место не только у нас некоторой неорганизованности... Но, смею надеяться, что вы не в обиде на портовые власти, так же как и мы не в обиде на вас. Поверьте, у меня тоже были по поводу ваших двух судов весьма нелицеприятные разговоры с английскими службами. Впрочем, сколько о них, делах наших, говорить можно? Позвольте лучше представить вам мою дорогую супругу, вашу соотечественницу.

Только теперь Шмидт заметил, что за спиной коменданта стоит симпатичная женщина лет около тридцати, с довольно соблазнительными формами и удивительно русским лицом. Вокруг головы ее была обвита толстая, с руку, ржаная коса, голубые глаза смотрели на него лениво, но все-таки с какой-то затаенной тревогой. Ее взгляд вдруг заставил его вспомнить, что они уже когда-то встречались.

– Меня зовут Виктория, - женщина протянула ему узкую руку с тонкими длинными пальцами, обтянутую белой лайковой перчаткой.
– Я действительно русская. Говорят, что мои предки были в России весьма знаменитыми людьми.

Шмидт склонил голову, неуклюже шаркнул ногой:

– Милости прошу, сударыня, - он снова шаркнул, стараясь сделать это в точности так, как тому его учили в корпусе.
– Каким ветром занесло вас в Чифу, так далеко от костей ваших знаменитых предков? Не могу избавиться от мысли, что мы свами где-то встречались.

По расстеленной ковровой дорожке все трое прошли в капитанскую каюту. И когда уселись за стол, начальник порта неожиданно сказал?

– Знаете ли вы, господин Шмидт, что во Владивостоке установлена власть красных? Большевики вышли со своей Красной Армией к океану.

Слова эти произвели на капитана такое же впечатление, какое производит удар грома среди ясного дня и чистого неба. Август Оттович не в силах был своей радости, смешанной, впрочем, с некоторой долей недоверия. А что, коли хитрый китаец хочет таким методом выдворить непокорные русские суда в открытое море, прямо в лапы пресловутого адмирала Старка?

Китаец словно прочитал мысли капитана.

– Я понимаю, что после всего случившегося вы не можете безоговорочно доверять мне. Это чисто ваше дело, ваше право, на которое я не хочу посягать. Но вот я принес вам сегодняшние газеты, прибывшие из Гонконга. Прочитайте заметку, которая так и называется "Красные во Владивостоке". Думаю, этот номер "Таймс" развеет все ваши сомнения и опасения.