Чтение онлайн

Быстро пробежав глазами заметку, напечатанную в столь солидной и авторитетной английской газете, Шмидт, наконец, овладел собой.

– Я признателен вам, господин комендант, за проявленное беспокойство и участие, - сказал он. Затем, повернувшись к супруге чиновника, которая тотчас улыбнулась ему довольно-таки кокетливо, добавил: - И вам, разумеется, тоже, сударыня. Вы и ваш уважаемый супруг принесли довольно приятную и важную для нас весть.

Она с готовностью кивнула головой:

– Не стоит благодарности, господин капитан!

И, снова откровенно кокетливо улыбнувшись, повернулась к иллюминатору, демонстрируя длинную красивую шею. Как и всякая женщина, она, конечно, чувствовала, что производит неплохое впечатление на представителей сильного пола, знала цену своей красоте. И тут-то неожиданно для самого себя Шмидт почувствовал вдруг, как вся его душа в один короткий миг наполнилась чувством неприязни к этой наглой и красивой женщине. Зачем она приехала на пароход? И почему строит из себя перед ним, подданным России, черт знает что такое? Ее подлинная цена не вызывает никаких сомнений: вот она сидит рядом, ее цена, толстая и жирная, щуря и без того узкие, бесцветные глазки. И почему это порой русские женщины готовы выйти замуж даже за ископаемого мамонта, лишь бы только выйти замуж вообще? Шмидт, не в силах совладеть с собою, встал и повернулся к гостю:

– Не смею больше задерживать вас на борту "Ставрополя", господин комендант!

Тот кивнул в ответ головой без малейших признаков обиды:

– Я тоже спешу, господин капитан. Но вот моя жена имеет к вам одну небольшую просьбу, в выполнении которой, я надеюсь, вы ей не откажете.

Женщина повернулась к капитану:

– Я хотела бы вас попросить, Август Оттович...

"Откуда она знает мое имя?
– подумалось капитану.
– Откуда?!". И вдруг он вспомнил, где и когда видел эту женщину раньше. Конечно, тут никакой ошибки быть не может. Это именно ее представлял ему и другим морякам парохода без малого полтора года назад господин Лаврентьев: "Моя надежда и моя дочь. Не правда ли, красавица? А вот замуж не спешит - у нее в войсках атамана Семенова жених служит. Вот она и ждет своего Анику-воина...". Дождалась, значит! Как сквозь сон до его сознания долетели сказанные ею слова:

– Я хотела бы попросить вас передать моему брату, проживающему во Владивостоке, небольшой сверток. Но... понимаете ли, я не хочу скрывать, что в нем... в некотором роде... товар, который может очень заинтересовать большевиков. Но ваше благородство... и я надеюсь...

– Интересно, сударыня, - Шмидт бесцеремонно повернулся спиной к китайцу и заговорил с соотечественницей по-русски.
– Интересно, с каких это пор вы обзавелись братцем? Помнится, ваш столь срочно уехавший отсюда батюшка рекомендовал вас нам как свою единственную надежду? Кстати, - его словно прорвало.
– Кстати, примите мои поздравления по случаю возвращения к вам вашего Аники-воина, - он кивнул в сторону коменданта, чинно восседающего на диване.
– Думаю, что вы добились всего, к чему стремились, не правда ли?

– Я приношу свои извинения за проступок отца, о котором слышу впервые, - глаза ее блеснули яростью, - но вы прекрасно знаете, что я не отвечаю за его поступки. А Аника-воин... его зарубили шашками красные, столь угодные сердцу господина капитана. Мне же надо на что-то жить, как вы сами понимаете. Или прикажете из-за каких-то глупых национальный предрассудков отправиться на панель? Благодарю покорно, пусть уж я буду продавать себя за деньги только одному этому толстому борову, а не каждому встречному-поперечному!

Она провела ладонью по лицу:

– Я спрашиваю еще раз: исполните ли вы мою просьбу?

– Что в свертке?

– Немного золота и денег. Брат и его семья голодают!

– Золото возить я не буду!
– отрезал Шмидт.
– Нарушать таможенные законы из-за какого-то голодающего типа и его проституирующей сестрицы не намерен, сударыня!

– Что вы... что вы сказали? Вы же... вы же...
– она задохнулась яростью, не в силах сказать больше ни слова.

– Разрешите пожелать вам всего доброго, сударыня, - Шмидт поочередно слегка поклонился супругам и первым вышел из собственной каюты.

Они тоже встали и направились вслед за ним к выходу. Но, едва не сбив всех троих с ног, на палубе вырос перед капитаном Целярицкий. Размахивая листком бумаги в руках, он кричал во все горло:

– Радиограмма, Август Оттович! Радость-то какая! Читайте, вот тут, читайте... "Дальний Восток очищен от белых банд и японцев". Там же! Советская! Наша власть!

Шмидт отстранил его и проводил гостей до трапа. Китаец холодно пожал ему руку:

– До свиданья, господин капитан!

– Прощайте, господин комендант!

И, повернувшись лицом к стоящей на палубе кучке матросов, громко сказал:

– Передайте на "Кишинев": поднимать пары. Механикам самым тщательным образом проверить машины. Готовность - шесть тридцать завтрашнего дня!

В ответ на его слова над водами залива прозвучало русское троекратное:

– Ура! Ура! Ура!!!

Однако судьбе было угодно, чтобы на этом не окончились приключения парохода и его многострадальной команды. Еще пришлось пережить им одной довольно большое событие: и грустное, и немножко радостное.

Поздним вечером к борту подошел небольшой двухвесельный ялик.

– Кто?
– крикнул зычным радостным голосом подвахтенный.

Из лодки раздался хрипловатый голос:

– Это ты, Кожемякин? Позови капитана. Я - Копкевич...

Через минуту он стоял перед Шмидтом, бывший первый помощник, какой-то потускневший и тощий, в полинялой форменной фуражке без нашивок, еще более хмурый, чем его привыкли видеть раньше, давно небритый.

– Знаю, Август Оттович, что утром вы отсюда уходите. Знаю, что команда меня презирает. Знаю тоже, что в трудный момент, - он перевел дыхание, глотнув слюну, - я бросил вас, словно трусливый заяц, изменил своему делу и долгу. Наказания за то не боюсь и пощады никакой не прошу. Боюсь другого: остаться на старости лет без родины, без своего народа.

Неожиданно этот суровый неулыбчивый человек всхлипнул и отвернулся, но уже через несколько мгновений, когда он снова повернул лицо к Шмидту, в глазах его не было слез и даже голос не дрожал:

– Я покорнейше прошу вас, Август Оттович, взять меня с вами во Владивосток. Поймите, лучше любое наказание там, здесь ведь я все равно, непременно умру. И Грюнфильд тоже умрет, хотя, кажется, устраивается он тут не так уж плохо. Я звал его с собой, но он не согласился... Возьмите меня в качестве столь нежелательного для вас пассажира. Очень прошу вас, именем вашей матери заклинаю!

Он постоял мгновение-другое неподвижно, а потом вдруг неловко опустился на колени:

– Бога ради, возьмите...

Шмидт пожал плечами, сказал сухо:

– Плывите, конечно, чего уж там на колени становиться-то. Боцман укажет вам место в кубрике. Отдельной каюты предоставить, к сожалению, не могу.

– Спасибо, Август Оттович!
– тихо сказал Копкевич, хватая руку Шмидта дрожащими пальцами.
– Спасибо огромное. Я, признаться, так боялся...

И он, ссутуля широкие плечи, пошел по палубе, все более и более окутываясь густой и липкой темнотой, пошел искать боцмана. Но неожиданно, остановившись на мгновение, быстрыми шагами вернулся к Шмидту: