На рубеже двух столетий
Шрифт:
Ямпол резонно ответил, что за время работы в «Б. п.» он всего две книжки в Мал. серии выпустил. Подоплека Васиного списка понятна, но взорвался он поразительно — так наболело в душе. Совпало еще с его личной патологической ненавистью к Ю. Д. Левину… К счастью, когда начали в упор: «А кого вы можете взамен предложить?» — Вася осекся, кандидатов конкретных у него не было… Проехало!
Так вот, Ямпол от имени всей редколлегии сочинил в ССП письмо-ходатайство. Важно, чтобы под письмом подписались и московские члены редколлегии. Командировать И. В. Исакович! [621] Целую неделю шли разговоры; ленинградское начальство не давало согласия без санкции Лесючевского; а он, как только узнал цель, — естественно, отказал в командировке: смешно бы ему командировать сотрудника для сбора подписей против него самого!!!
621
Ирина Владимировна Исакович — зав. редакцией «Библиотеки поэта» до 1968 г., хороший человек и отличный, четкий работник.
Пришлось ехать мне [622] . Некогда и неохота, но нужно. При всем мойм кислом отношении к Орлову — он единственный, кто может сейчас вести «Биб. поэта». А Орлов, который меня явно недолюбливал, — воспринял эту поездку как чуть ли не подвиг. Понятно: для меня В. Н. даже в Питере на другую улицу не поехал бы…
В субботу утром, 2-го, я в Москве (самолетом). Мчусь на такси в ГИМ [623] , чтобы хоть часик посидеть над рукописью. А по предварительным телефонным договорам у меня свидание с Сурковым в 14 часов, с Тихоновым — после 15-ти в Переделкине, с Перцовым [624] — до 17 в Переделкине, ибо вечером он идет в театр. Твардовский неприступен — заперся на даче, не добраться. Так и остался он нетронутым.
622
Юридически я был сотрудником университета, поэтому командировки получал в ЛГУ; они не всегда давались с оплатой, но тогдашняя доцентская ставка и дешевые билеты позволяли спокойно относиться к отказу в деньгах; за свой ли счет я тогда ездил — не помню.
623
Имеется в виду отдел письменных источников Исторического музея; я тогда готовил для Большой серии «Стихотворения и поэмы» А. С. Хомякова.
624
Алексей Александрович Сурков (1899–1983) и Николай Семенович Тихонов (1896–1979) — известные поэты, Виктор Осипович Перцов (1898–1980) — литературовед. Все они являлись членами редколлегии «Библиотеки поэта».
Да, в первый день и жесткий план увидеть всех троих сразу сорвался. Поняв, что мне не успеть в Переделкино после визита к Суркову, я звоню Суркову с просьбой перенести свидание. Он просит звонить завтра в 10 утра. Мчусь в Переделкино.
В 15.30 я у Тихонова. Громаднейший участок, громадная двухэтажная дача. Очень неуютно: высокие потолки, бревенчатые стены, мрачно, почти нет мебели. Просидел я у Тихонова полтора часа. Говорил он, я слушал. О Ленинграде, о вызове его в 1944 г. в Москву (не хотел, но — приказ!). Как трудно было руководить Союзом, как его выгнали за либерализм и назначили Фадеева. О том, как трудно сейчас работать: в одном декабре пять юбилеев (Упит, К. Кулиев, С. Шервинский и еще кто-то, не помню…). А в скольких комиссиях Тихонов состоит… Оборотная цена такой славы… Пастернак-то ни в каких комиссиях не участвовал.
Читая наш ленинградский протокол, Н. С. в разделе о Мандельштаме не преминул заметить, что материально помогал поэту в 30-е годы.
К Перцову я уже опоздал. Пошел в гости к Н. Л. Степанову. Поговорили о Хлебникове. Степанову смертельно не хочется отдавать всю текстологию Харджиеву [625] . Я дрогнул и согласился еще раз к Харджиеву написать и потребовать компромисса. Хотя более правильно было бы надавить на Степанова, заставить его отказаться от текстов, взять лишь одну статью. Пили коньяк за Хлебникова и за мир с Харджиевым.
625
Николай Леонидович Степанов (1902–1972) — литературовед, возглавлял сектор новой русской литературы в ИМЛИ; он много лет занимался В. Хлебниковым, еще в 1920-х гг. вместе с Ю. Н. Тыняновым издавал собрание сочинений поэта; дважды он подготовил однотомники и в «Библиотеке поэта», в Малой серии, в 1940 и 1960 гг., поэтому надеялся и для предполагаемой Большой серии полностью готовить том; но мы, руководство серии, желали привлечь главным текстологом Николая Ивановича Харджиева (1903–1996), не только великолепного знатока Серебряного века, но и державшего в своем уникальном частном собрании рукописи Хлебникова. К сожалению, из-за разногласий между возможными подготовителями и из-за последовавшей потом кончины Н. Л. Степанова книга Хлебникова в «Библиотеке поэта» тогда не вышла.
Попутно о Фохте. Н. Л., его шеф по ИМЛИ, сказал, что за пять лет Фохт ни строчки не написал по плану — и только Фохту такое сходит с рук [626] . Это к вопросу о Бенедиктове. Видимо, опасно с ним заключать договор: книгу загубит.
Завел речь Н. Л. и о моем приглашении в Москву. Просил меня без всякого энтузиазма, в отличие от Фохта и Гайденкова, которые выражали восторг, — то ли Н. Л. боится, что меня на его место прочат? Но я поддержал его прохладу: трудно с квартирой и т. д. На кой черт мне еще лезть на рожон, навязываться. Надо мной не каплет… [627]
626
Ульрих Рихардович Фохт (1902–1979) — литературовед; см. о нем мой очерк «Сын профессора и артистки» (Звезда. 2003, № 7. С. 167–173); несмотря на страстные обещания, он так и не подготовил для нас стихотворения В. Бенедиктова.
627
В самом деле, московские коллеги, особенно У. Р. Фохт и Николай Михайлович Гайденков, а также Ю. В. Манн, активно приглашали меня в ИМЛИ и даже планировали добиваться, чтобы меня назначили заведующим сектором новой русской литературы вместо стареющего Н. Л. Степанова: его могли по возрасту не переизбрать на очередной срок, а вместо него поставили бы какого-нибудь московского партийного деятеля, чего коллеги очень опасались; но я не стремился к переезду в столицу, и дело, конечно, было не столько в квартире, сколько в необходимости погрузиться в Москве в куда более компромиссные, нравственно и идеологически, ситуации, чем в Питере.
От Леонидыча — к Вяч. Вс. Иванову, там же, в Переделкине. Посидели, поужинали. А Иванов здесь мне больше понравился, чем в Кяярику [628] . Поговорили обо всем понемногу. Он мне дал санкцию на статью «Ап. Григорьев и Пастернак» — тема-то его, открыл ее он [629] .
Иванов рассказал, что очень худо с публикацией текстов отца. Два романа лежат, дневники, записные книжки… [630]
Очень интересный рассказ о Пильняке, о его повести, где подоплека, прототипы — история с Фрунзе. Кажется, это — в «Красной нови». Обязательно займусь [631] .
628
Спортивная база в 40 км от Тарту, где Ю. М. Лотман организовывал знаменитые летние школы.
629
Года за два до этого я пригласил Вяч. Вс. Иванова сделать доклад на занятии моего спецсеминара по истории русской поэзии середины XIX в. в ЛГУ; в основном он посвятил доклад Ап. Григорьеву и своим разысканиям о Пастернаке, серьезно интересовавшемся его творчеством; увы, так я до сих пор и не написал статьи об Ап. Григорьеве и Пастернаке!
630
Лишь в послесоветское время началась массовая публикация текстов Вс. Иванова.
631
Речь идет о «Повести непогашенной луны» (1926), но опубликована она была в «Новом мире».
Ночевал на квартире брата.
Утром — на Даниловское кладбище, хотел найти могилу Хомякова. Тщетно, рабочие совсем не знают. Одна старая работница, которая на кладбище уже 40 лет, сказала, что в 1930 году было объявление: «Все могилы, о которых не будет заявлено…» — а так как у Хомякова вряд ли были в это время родственники в Москве, то вполне могли срыть, как уже много ценных могил пропало [632] .
В 10.00 звоню Суркову. Свидание назначил на 12.00. В оставшееся время был на Арбате у букинистов, прошел на Собачью Площадку, чтобы найти дом Хомякова, — ничего не нашел, строительный ад, все разворочено. Прямо через Собачью Площадку прошел Новый Арбат, проспект Калинина, с его 24-этажными коробками. Лишь по снятии заборов станет ясно, что уцелело. Если хомяковский дом и уцелел, то на самом краю бездны… [633]
632
Слава Богу, и родственники были, и Хомяков даже в те советские годы попал в список лиц, чьи останки перенесли на Новодевичье кладбище; я об этом тогда не знал.
633
Увы, дом не уцелел; строительство Нового Арбата варварски разрушило Собачью Площадку, уникальный уголок старой Москвы.
В 12.00 у Суркова [634] . Поразила меня его клокочущая ненависть к нынешнему руководству ССП. Позвали его к телефону, звонят из Союза, очевидно, просят зачитать приветствие Упиту от имени ССП (вечером Сурков едет в Ригу на 90-летие Упита). Сурков: «Никакого приветствия от имени подонков я читать не буду. Я еду не от Союза, а как частное лицо, как русский литератор, уважающий Андрея Мартыновича…» И т. д., и т. п., орал на всю квартиру… Довели человека!
634
Он жил в начале ул. Горького, т. е. Тверской, в доме напротив Главтелеграфа.
Много рассказывал мне опять же о Мандельштаме (Сурков был свидетелем «пощечины» Мандельштама Ал. Толстому), о помощи ему, о попытках пристроить его стихи. Целую кипу его стих, отдал Ставскому [635] , так они и погибли. Кто-то сказал о Мандельштаме в 30-е годы: «Мраморная муха». Сурков в восторге. Тут же добавил еще один афоризм, Павла Васильева, в ресторане подошедшего к А. Эфросу: «Эфрос! Вы — порнографическая виньетка к нашей эпохе…». Трагедия, преобразуемая в балаган… [636]
635
Любопытна типология, сходство рассказов Н. С. Тихонова и А. А. Суркова о Мандельштаме: видно, грызла совестливая боль — не спасли такого поэта!
636
О ком речь? Об Абраме Марковиче Эфросе (1888–1954), известном искусствоведе, театроведе, литераторе? Непонятно, чем он досадил П. Васильеву, но у Суркова это уже не типология, а какая-то склонность к сплетне.
Много говорил о Солженицыне. Сурков прямо считает его антисоветским, но явно уважает за прямоту и идейность непоколебимую. «Не мы его, а он нас судил на Правлении». «Я задал ему вопрос прямо: „На Западе Вас считают лидером политической оппозиции. Согласны Вы с этим утверждением?“ Солженицын не ответил мне. Затем я ему еще вопрос: „Ну а какое Ваше политическое кредо?“ Солженицын тоже не ответил».
Сурков читал, оказывается, для служебного пользования изготовленные печатные тексты Солженицына (а Твардовский, сказал, отказался!!).
Уходя от Суркова, столкнулся с И. М. Правдиной [637] , которую не видал лет пять. Она по-прежнему в Музее Маяковского. Однако Музей не прежний. Людмила (…) вместе с Колосовым, не вынося, что Музей в квартире Бриков, добилась правительственного решения о создании Музея на Лубянке. Переводят их сейчас. Многое вспомнили, я рассказал, как разваливаются тартуские Дома: со смертью Дины Борисовны кончился тартуский салон Габовичей, как кончился Дом Правдиных… У нее на глазах слезы, у меня комок в горле. Годы, десятилетия… Наша молодость…
637
Бывшая невестка моего тартуского шефа Б. В. Правдина.