Чтение онлайн

На следующий день Аджентай отправился в путь. Сначала он ехал в фудутунке, потом, когда дороги превратились в каменистые тропы, пересел в паланкин. Приближалось лето. Роились комары и мошка, Аджентай задергивал в паланкине занавески и дремал.

В дороге кормились как всегда: останавливались в деревне и брали то, что хотели. Ели, пили и двигались дальше. В сущности, походная жизнь была легка и проста.

На Уссури солдаты отняли у рыбаков лодки, отряд погрузился и ранним утром поплыл на русскую сторону, к устью Даубихэ.

Дорога была известна, Аджентай плыл спокойно, как хозяин: русские были далеко — около Владивостока и Хабаровки. Но все-таки из предосторожности флотилия пробиралась вдоль самого берега, скрываясь под ветвями. Комаров здесь было нещадное количество, Аджентай скрипел зубами от ярости.

И только перед китайской деревней Старая Манзовка лодки вышли на открытое место.

Крестьяне работали на полях, торопясь сделать все необходимое и отправиться на пантовку.

Они пришли сюда тридцать лет назад. Тогда старшина Цянь был молодым человеком. Но и тогда он был умным, понимающим человеком и привел всех на эти плодородные земли. Сейчас Цянь разрешил себе маленькую передышку, положил мотыгу, сел на бугорок и смотрел на фанзы, крытые плотной соломой, на поля по склонам сопок, на темную сильную реку, на своего сына Цзюнь-жуя, работавшего без куртки.

Утром с запада потянуло горьковато-душистым запахом пала. На маньчжурской стороне, на месте одного из привалов Аджентая, загорелась сухая прель, огонь быстро распространился, и теперь ветер нес оттуда тревожный запах пожара.

Немного отдохнув, Цянь снова взялся за мотыгу.

С берега бежали мальчишки, голые, уже почерневшие на весеннем солнце.

— Пять лодок! Пять больших лодок на повороте!

Цзюнь-жуй бросил мотыгу и поспешил к берегу. За ним все побросали мотыги. Вдоль мели двигалось пять лодок.

— Аджентай едет! — негромко сказал Цянь.

Посмотрел на сына, на односельчан, на голых мальчишек, стоявших на косе по колено в воде. После слов Цяня стало тихо, хотя и без его слов все видели, что едет Аджентай.

Начальник знамени вышел на берег в красной куртке, с нефритовыми четками на груди, с амулетом — оправленным в серебро сердоликом, спускавшимся на шнурке вдоль спины к поясу.

Из толпы выступил Цянь и, приветствуя, упал на колени.

Не обращая на него внимания, маньчжур пошел в деревню.

Опять приехал! Солнце светило, поля ожидали человеческого труда, ветер веял с большой реки, надо было в горы уходить на пантовку — и все теряло смысл, потому что приехал Аджентай!

У деревни маньчжур остановился. Цянь подбежал к нему.

— Веди!

Цянь повел к себе. В фанзе он тонким прерывистым голосом приказал женщинам постлать на каны свежие циновки и принести одеяла.

Солдаты разбрелись по дворам. Не теряя времени, они стали ловить свиней. Задымили трубы, запахло свежей свининой.

— Скоро вы будете сыты, совсем сыты, — мрачно говорили хозяева, отправляя в котлы свое добро.

Цянь в безнадежной позе стоял на коленях перед Аджентаем.

— Великий господин, вот именно столько у нас охотников! С прошлого года не прибавилось… один погиб в тайге… Насоболевали совсем мало… Ходовой соболь не пришел… Поздно зимой он пришел, когда мы уже ушли из тайги. Ты ведь знаешь, да-цзы ходят на лыжах, мы, китайцы, — нет.

В фанзу вошли четыре солдата с длинными кленовыми палками.

Цянь вздрогнул и опустил голову.

— Господин, все, что у нас было, взял Су Пу-тин. Мы ему должны за мотыги, лопаты, сохи, за порох и пули… — старик перечислял безнадежным голосом.

— Врешь, жадный старик, ты припрятал! — крикнул Аджентай. — А если не припрятал, так почему для меня не припрятал?

Солдаты тут же повалили старика, сорвали улы, один сел на спину, второй на икры, третий стал бить палками по пяткам.

Цянь завыл тонко, нечеловечески. Жена его, варившая свинину, повалилась ничком, услышав этот вопль. Он несся над двором, над соседними дворами.

Потом к Аджентаю привели Цзюнь-жуя.

Целый день в деревне раздавались вопли.

— Почему отдали Су Пу-тину? Давайте что припрятали!

Начальник знамени нагибался над голыми пятками, голыми спинами, заглядывал в мутные глаза.

— Почему не спрятали для меня?! Еще пятьдесят палок…

Аджентай прожил в деревне три дня, затем отправился вверх по реке, к фанзам одиноких охотников ман-цзы и шалашам да-цзы.

Когда скрылись вдали на реке лодки маньчжура, крестьяне собрались во двор Цяня.

Избитые, ограбленные, они заговорили все сразу:

— Жаловаться! Жаловаться!

— Кому жаловаться?

— Русским!

От всего перенесенного глаза Цяня были воспалены и слезились. Он курил ганзу, затягиваясь до отказа, опаляя себя горьким, едким дымом.

По всем рекам и речкам края, по всем притокам и ключам шла кета.

Известие о том, что едет Аджентай, застигло удэ в самую горячую пору рыбной ловли. Только немногие успели бросить свои шалаши, погрузить на баты имущество и бежать в верховья, в глухие, запутанные протоки.

Ируха и отец его Бянка, вернувшись с полными оморочками давы в свой шалаш на косе, сразу увидели, что пришло несчастье. Чужие лодки стояли у косы, чужие люди бродили возле шалаша.

Аджентай, как только подъехали охотники, сердито закричал:

— Ну! Долго мне вас ждать?!

Прошел в шалаш. Солдаты с палками стали у входа.

Аджентай ни о чем не спрашивал. Он перевернул в шалаше все, обыскал всех и на груди у Люнголи нашел десять соболиных шкурок. Ируха понял: жена хотела спасти достояние семьи, но не успела убежать. Глаза Аджентая сверкнули, ударом кулака он выбросил молодую женщину из шалаша, ее подхватили солдаты, растянули на песке, взмахнули палками…

— Не смотри, не смотри! — приказывал Бянка сыну, но Ируха смотрел, задыхаясь от страха и гнева.

Вечером Аджентай отправился дальше. Люнголи лежала в шалаше. Мать — анинга — обкладывала тело избитой травами, приговаривая, успокаивая:

— Еще не то бывает, еще не то бывает!

Бянка сидел у огня и думал. Чем он теперь будет расплачиваться с Лэем? Вначале ласковый и обходительный, Лэй теперь был суровее Аджентая. Все ему были должны. Добывали соболей, лис, енотовидных собак, белок и никак не могли покрыть долга.