Чтение онлайн

Алексей Иванович сказал:

— Всякому в России торговать хорошо, только русскому плохо.

— Извольте торговать дружески. А об опии напрасно беспокоитесь; у местного населения свои привычки. Манза каждый день курит и здоровее нас с вами! Я знаю образ мыслей начальства: не склонно допускать самоуправства! Наш всем известный Су Пу-тин совершенно расстроен: вы нарушили все его дела. У него давние-предавние дела с инородцами. А ведь он, в сущности, вовсе и не китаец. Женат на русской, православный, все его симпатии принадлежат России, и я категорически запрещаю…

— Отчего у нас чума появилась среди скота? — тихо спросил Леонтий.

Вопрос был неожидан. В комнате стало тихо. Миронов выпустил огромную струю дыма и смотрел, как она, колеблясь и расплываясь, потянулась к окну.

— Это почему же ты, Леонтий Юстинович, заинтересовался чумой? — чуть усмехнувшись, спросил Занадворов.

— Каждый, ваше высокородие, боится за свою скотину.

— А ты не бойся. Сказки все это. Прощенья прошу, господа… Настоятельно рекомендую не нарушать спокойствия. Во избежание, как говорится, всяких… и прочее.

Он вышел на крыльцо. Марья думала, что он вышел посмотреть, как молодежь танцует, но через несколько минут загремела бричка. Не садясь, стоя в ней, уносился в темную ночь Занадворов.

— Вот она наша власть, Зотик Яковлевич, — сказал Алексей Иванович. — Делиться нужно! А я взяток давать не буду и от намерений своих не откажусь.

— Действуйте, действуйте. Ваш девиз — «деятельный человек». Вот и действуйте.

Уже под утро пьяный Аносов стал похваляться своей удачей: недавно купил женьшень, старый, сильный корень. За пустяки купил, продал несведущий человек, не знавший настоящей цены корня.

— Покажи! — пристал Зимников.

— А это зачем «покажи» — покупать, что ли, будешь? — Но Аносову самому хотелось показать, и он принес корень.

Корень лежал в ящике, широко разбросав толстые и тонкие свои отростки, и представлялся сутулым человечком.

Корень был стар и действительно ценен.

— Три тысячи возьму! Эх вы, со своими кабанами.

Взглянул на Леонтия и подмигнул ему. Леонтий задумался.

— Давно он у тебя?

— За неделю перед свадьбой притащил манза.

— Ну, манза в женьшене понимает, — заметил Леонтий, — а ты сказал: продал несведущий человек.

Над сопками разгоралась утренняя заря. Суйфун черной полосой повернулся между берегами. Вспомнилась тайга, манза, убитый пулей в затылок. Вот за каким кабанчиком охотился Аносов!

Прошелся по двору, заглянул в окошко, окликнул:

— Еремей Савельевич, выдь на минуту, тут ветерок, хорошо!

Аносов вышел.

— Тут и в самом деле ветерок, — сказал он, расстегивая ворот рубахи навстречу ветру.

— Еремей… ведь это ты застрелил того манзу!

— Какого манзу?

— Это ты застрелил, там, за Ушогоу, где мы тебя повстречали!

Аносов вздохнул, еще ниже расстегнул ворот и заговорил поучительно:

— Что это ты, Леонтий, как бы не в себе? Лишнего хватил? Что ты ко мне с такими разговорами… увидел меня в тайге и сразу с допросом! А что такого? Во всяком случае, манза есть манза… ходит по нашей земле, а все в Маньчжурию тащит.

— Значит, ты! — уверенно сказал Леонтий.

Аносов засмеялся:

— Пьян ты, Леонтий Юстинович, иди кваску хлебни.

Он потоптался, посмотрел вокруг себя, на широкую алую полосу зари и пошел в комнату.

Зимой к Леонтию приехали старый Цянь и его сын. Приехали на нартах, гнали собак, и теперь собаки лежали на снегу, высунув языки.

— Капитана Леонтий дома? — спросили китайцы Глашу, встретившую их во дворе. — Большая беда, шибко большая беда.

Две недели назад около деревни обнаружили тигриные следы. Обеспокоились: тигр прошел не мимо деревни по своим делам, а кружил вокруг нее. На следующую ночь разломал хлев и унес быка. Охотники решили устроить с вечера засаду. Однако тигр не ждал вечера, он днем вошел во двор Цяня, где в это время была его сноха. Работящая, веселая тазка, серебряные серьги в ушах, звонкие монеты на подоле. Муж ее Цзюнь услышал вопль, выскочил из фанзы и увидел на снегу тигриные следы и кровь. Должно быть, схватил за живот и потащил… Сбежалась вся деревня, дошли по следам до осыпей и там, в яме за большим камнем, увидели лужицу крови и волосы. Всю съел, а волосы не съел; втоптал в землю.

Цянь рассказывал тихим голосом, и старые глаза его тускло блестели от слез.

— Очень была веселая молодая женщина! Охотники думают, что это сам великий Ван пришел. Плохо, все боятся. Очень большие следы, такого тигра никогда не видали; может быть, в самом деле пришел великий Ван; зачем простому тигру есть женщину, разве мало в тайге коз и кабанов? Пришли к тебе, Леонтий, — как ты думаешь, Ван или не Ван?

— Если тигр попробовал человеческого мяса, он всю деревню перетаскает…

— Значит, Ван, — безнадежно сказал Цянь.

Позвали Хлебникова, Бармина, пришел Аносов.

Снова Цянь рассказывал про несчастье, постигшее его семью.

— Пожалуй, я пойду добывать этого великого Вана, — сказал Леонтий. — Надо же помочь людям, соседи ведь!

— Манза русскому не сосед! — заметил Аносов. — Если пойдешь на такого тигра — дурак будешь. Девку манзовскую сожрал, пусть манзы с ним и расправляются. Что же ты, Цянь, идешь к русским, ваших же китайцев здесь видимо-невидимо. У Су Пу-тина были?

— Су Пу-тин говорит: «Что я могу сделать? Надо молиться!»

— Молиться! — захохотал Аносов. — Много ты у тигра вымолишь… Ишь как манза манзе помогает в беде! А русский уж готов — «иду», говорит!

— Пойду, — сказал Леонтий. — Пришли ко мне за помощью — я не откажу…

— Твое дело, — вздохнул Аносов, — но, если пойдешь, дам тебе совет: начини патроны стрихнином. Я, когда иду в тайгу, всегда так делаю.

— Спасибо, Еремей Савельевич, за совет, но в своем деле я не употребляю стрихнина.