Чтение онлайн

Крепко в свое время поссорились они из-за Люнголи. Сначала Лэй намеревался оставить Люнголи в фанзе, а потом соблазнился деньгами: знакомый китаец, хозяин Имана, предложил за нее хорошую цену.

— Если хочешь ее купить для себя, — кричал Лэй компаньону, — так покупай! Клади деньги.

— Как это «клади деньги»?! Она столько же твоя, сколько и моя!

Компаньоны подрались. Лэй ловко подножкой поддел своего противника, опрокинул и ударил ногой в лицо.

Вечером они помирились, пили ханшин и ели пельмени из кабанины.

Через неделю приехал иманский джангуйда и увез Люнголи.

— Пора домой, — говорил Ло Юнь, — и так много заработали. Особенно ты…

— Почему я? Ты заработал свою часть!

— Я первый пришел на реку! Разве моя часть должна быть такой?

Они снова поссорились.

Ангиня сидела на канах и слушала, как кричали друг на друга ее мужья.

Вечером, когда Ангиня легла около Лэя, он сказал ей:

— Все понимаю. Несчастный Ло Юнь хочет купить свидетельство и торговать самостоятельно!

Ло Юнь в самом деле хотел торговать самостоятельно. Он думал перебраться на Иман к тому самому джангуйде, который приобрел Люнголи, и перекупить у него женщину и часть реки.

«Разве с Лэем можно о чем-нибудь договориться? Лэй ведь хунху-цзы!»

На следующий день к вечеру Ло Юня не оказалось в фанзе, не оказалось его мешка и ружья. Исчезли нарты и собачья упряжка.

— Хорошо, что он сам ушел, а то я убил бы его, — сказал Лэй. — И так много забот с Леонтием и обманщиком Ван Дуном.

Некоторое время Лэй ждал, что Ван Дун и Леонтий пособолюют и уйдут. Ну, может быть, слегка поторгуют.

Но однажды утром из-за поворота реки появился поезд. Неслись друг за другом нарты. Много нарт. Экспедиция! Ехал Попов, за ним нарты с товарами. Ехал Миронов, за ним нарты с казаками. Миронов думал остаться в тайге на год, может быть на два, и основательно изучить жизнь лесного племени. Казаков прикомандировал к нему губернатор.

Тогда Лэй стал поспешно собираться. Ангиня собралась тоже.

Собаки помчали семью по снежной пелене реки.

Несколько раз Ангиня тревожно спрашивала мужа: куда они едут, Лэй не отвечал. Он смотрел перед собой в бело-синюю даль реки, на горы, которые то сходились, то расходились, и вспоминал, как он пришел сюда много лет назад.

На вторые сутки Лэй остановился в фанзе зверовщика Ли Си-фу. Ли Си-фу жил одиноко, фанза его была мала и грязна. Ангиня приготовляла пищу, кипятила воду, кормила детей. Мужчины ели и пили ханшин. Ангиня тоже пила.

Утром Лэй предупредил жену:

— Тебе собираться не нужно… Оставайся здесь. Всех вас продал. Ли Си-фу будет твоим мужем…

И уехал. Ангиня и мальчики вышли из дверей фанзы. Земля у фанзы была свободна от снега, утоптана и замусорена щепками, новый муж стоял в дверях в грязной куртке и курил ганзу.

В течение ряда лет Алексей Иванович привозил на своей «Красавице» доброкачественные товары и продавал их дешевле Винтера и других купцов. Он приобрел обширную клиентуру. Владивосток, Благовещенск, Сретенск, Хабаровск, Никольск-Уссурийский, Посьет, Иман, Барабаш — жители этих городов и сел хорошо знали вывески: на черном фоне толстые золотые буквы «А. И. Попов».

Алексей Иванович перекупил у Бриннера участок на Алеутской улице, рядом с Датским телеграфом, и поставил дом, окнами и террасами на бухту, на пологие увалы Гнилого Угла.

Жил он эти годы напряженно и о личном, об удобном полагал: «Еще успею!» В доме хозяйничали повар-китаец и бойки. Но, в конце концов, ведь нужна же человеку в его доме женщина!

В городе по переписи мужчин было двадцать пять тысяч, женщин — четыре тысячи.

Трудно в таких условиях выбрать себе женщину.

За последние годы домашний уют он познал в Нагасаки. Легкая и хрупкая Масако всегда казалась Алексею Ивановичу девочкой, но в ее хрупкости не было слабости.

Он заплатил за нее недорого; домик, выстроенный для нее, стоил тоже недорого.

Миловидной ласковой женщине нетрудно жилось за русским мужем: он не имел ни родителей, которым нужно было угождать, ни предков, фамильные дощечки которых нуждались в постоянном попечении. Сам он не требовал от нее услуг, обычных по отношению к самому бедному японскому мужу. Приезжая к ней, разговаривал о веселых пустяках и был доволен всем. Может быть, поэтому купленная чужестранцем у бедных родителей женщина всем сердцем привязалась к своему хозяину и мужу. Кроме того, он редко посещал Японию, и она была предоставлена самой себе.

Она была счастлива родить ему дочь.

Отец увидел ребенка уже годовалым. Девочка поразила его осмысленными большими глазами, полными алыми губами. Она пристально смотрела на него и наконец, после настойчивых уговариваний матери: «Иди же к нему, это твой отец!», протянула к нему руки.

В этот приезд Алексей Иванович впервые подумал о том, что, быть может, надо перевезти свою японскую семью во Владивосток, Но когда он представил себе Масако своей подругой жизни, он не ощутил радости. Он не настолько ее любил.

Он перебрал в памяти знакомых женщин. Владивосток все еще не имел невест. В Приморье селились главным образом мужчины — солдаты и ссыльные. Дельцы, русские и иностранцы, приезжали без жен. Правда, в иных русских, семьях росли девочки, но они еще не успели выйти из детского возраста.

В деревнях же и станицах даже четырнадцатилетние считались невестами и оставляли родительские гнезда. Жениться на четырнадцатилетней? Нет, уж лучше не жениться. Но жить бобылем наскучило, он решил взять к себе в дом, как то обычно бывало во Владивостоке, экономку из ссыльных или каторжанок, отбывших срок.

У исправника он узнал, что во Владивосток на поселение должны приехать две каторжанки. Одна — осужденная за уничтожение плода несчастной любви, вторая — за убийство из ревности мужа.

Алексей Иванович на «Красавице» отправился за женщинами на Сахалин. На обратном пути он присмотрелся к ним. Больше понравилась ему убийца новорожденного — смуглая молодая женщина, суровая и молчаливая.

Она все время сидела на носу шхуны и смотрела в морскую даль. Лицо у нее было строгое, с высоким лбом и тонкими, красиво вырезанными губами. Она не походила ни на Марысю, ни на Масако.