Чтение онлайн

Харкевич смотрел на поручика, подмигивал ему и улыбался, а Ивнев почувствовал, как кровь отливает от его щек, но он был темен от загара, и генерал ничего не заметил.

— Так-то, — сказал Харкевич. — Война сложна, и большой ум многое должен предвидеть.

Солнце обходило небо и палило нещадно. Алешенька влез на крышу и увидел тот же бесконечный гаолян. Никакого признака войск. Войска потонули в бледно-золотом море.

Поздно вечером Куропаткин еще не спал. Алешенька заглянул в фанзу. Куропаткин сказал:

— Что же вы не спите, завтра трудный день.

— Но ведь и вы не спите, ваше высокопревосходительство!

— Я — другое дело.

Куропаткин положил перо и откинулся к спинке стула.

— Знаете, о чем я вспомнил? О турецкой войне! Под Плевной у нас было не ахти как хорошо. Скажу — даже совсем плохо. Солдаты отступают, выбились из сил, бросаются на землю. Как остановить отступление? В резерве ни человека! Скобелев выхватил шашку, крикнул: «Вперед, дети!» — и бросился вперед. И все, кто был жив, бросились за ним. И ворвались, Алешенька, в окопы, и вместо поражения — победа. У меня в ушах до сих пор звенят его слова: «Вперед, дети!» Да-с, да-с… Ну, идите спать, Алешенька. Я еще попишу.

Алешенька спал рядом в клетушке на гаоляновой соломе.

Проснулся он утром позднее обычного, солнце целыми потоками золота врывалось в открытую дверь, над Алешенькой стоял Торчинов и говорил:

— Вставай, вставай, поручик. Командующий сейчас уезжает в одну сторону, а тебе надо ехать в другую.

Алешенька вскочил, вышел во двор и сразу заметил не то что суету, а какую-то нехорошую озабоченность в суете. Куропаткин стоял во дворе, нахлобучив фуражку, и спрашивал капитана Фомина из штаба Бильдерлинга:

— Кто же позволил генералу отдать господствующую высоту?

Он смотрел на высокого Фомина, невольно задрав голову, и козырек его фуражки нестерпимо блестел в лучах солнца.

— Передайте Александру Александровичу, что от Ляояна я не отступлю, Ляоян будет моей могилой. Ступайте.

Фомин повернулся кругом и пошел, отбивая шаг по сухой земле.

Куропаткин несколько минут стоял, опустив руки, глядя перед собой.

— Вот, Алешенька, — сказал он, увидев Ивнева, — вчера вечером вспомнился мне Скобелев, а сегодня немец фон Блюме. Фон Блюме как-то сказал: «Даже величайший гений не может возместить собой недостаток инициативы в своих помощниках». Зайдите к Харкевичу, он даст вам поручение. Я сейчас еду.

Торчинов подвел Куропаткину коня…

В штабе было не много народу, и это удивило и еще более встревожило Алешеньку.

— А, вот и вы! — сказал Харкевич.

— Разрешите, ваше превосходительство, — перебил его Алешенька, — объясните ради бога, что произошло? Какую высоту взяли японцы?

— Глупая история… Представьте себе положение Куроки. У него не больше двадцати батальонов. Что ему нужно сейчас делать? Окопаться и сидеть ни живу ни мертву, ожидая нашего удара. А этот сумасшедший прождал нас вчерашний день, не дождался и решил напасть сам, Командир же полка, занимавшего упомянутую высоту, подвергшись атаке, отступил со своими батальонами без всякого сопротивления! Ссылается на то, что у него не было распоряжения вступить с японцами в бой, а сам он не осмелился-де принять на себя такую ответственность — не знал, входит ли сие в план командующего или нет. И отступил. Вы можете себе представить: накануне решительного сражения отдал в руки противника господствующую высоту!

Алешенька вспомнил солдат, с безразличными, бесконечно усталыми лицами шагавших по проселку. Это были совсем не те солдаты, которые дрались под Ляояном. Точно другая армия — равнодушная ко всему на свете и безмерно усталая.

— Сейчас Бильдерлинг получил приказ отбить сопку, а вы, Ивнев, поедете проследить, как выполняется этот приказ. Возьмите с собой несколько казаков и чуть что — шлите казака сюда.

На штабной карте значились кое-какие пункты. Алешенька перенес их на листок бумаги, нарисовал схему. Но схема эта была малопригодна. Вокруг отсутствовали какие-либо ориентиры — один гаолян.

С юго-востока донеслись выстрелы. Очевидно, отданная японцам сопка была там, на юго-востоке, но дорога шла в другую сторону. Есть ли дорога к сопке, нет ли — никто не знал. Ивнев решил двинуться через гаолян напрямик на выстрелы.

Пока он с казаками пробирался сквозь чащу, выстрелы зазвучали и справа и слева. Ориентироваться не было никакой возможности.

«Зачем же меня послали? — подумал Ивнев. — И других послали. А никто не знает, куда ехать. Что за чепуха!»

В гаоляне раздался шум. Казаки схватились за винтовки. Но из гаоляна показался русский солдат, посмотрел на казаков и пошел мимо. Был он без всякого снаряжения, бескозырка съехала набок, винтовку он волочил прикладом по земле.

— Какой части, братец? — спросил Ивнев.

— Все перепуталось, своих не могу найти, — прохрипел солдат. — Водицы, христа ради, нету?

Казак отстегнул от пояса фляжку.

— Три глотка!

— Христа ради!

Солдат трясущимися губами приложился к фляжке и медленно, зажмурившись, сделал три глотка.

С раннего утра 1-й Восточно-Сибирский стрелковый полк блуждал по гаоляну. Подполковник Буланов, прибывший из госпиталя после ранения под Вафаньгоу и теперь командовавший полком, созвал батальонных командиров и сообщил им, что высоту, взятую ночью японцами, так называемую Нежинскую сопку, приказано вернуть во что бы то ни стало.

— К штурму сопки назначено двадцать девять батальонов. Японцев там помене — батальонов семь, семь с половиной. Начальствует над ними некий японец Окасаки.

«Сведения на этот раз подробные», — подумал Свистунов.

Полк выступил в восемь утра. Шли по дороге, которая извивалась куда ей было нужно, но, по-видимому, не туда, куда нужно было полку.

Свистунов все время держался около головной 1-й роты, поредевшей больше чем наполовину. Солдаты шли, глядя под ноги. Логунов то ехал верхом, то слезал с коня.

… Солдаты не хотели отступать из-под Ляояна, не хотели подчиняться приказам.

— Вперед пойдем, ваше благородие!.. Вперед веди нас!.. Назад не пойдем!

И когда все-таки пошли назад, шли так, что для Логунова стало ясно, что потеряно самое дорогое: вера в то, что когда-нибудь будет победа.

«Столько крови, героизма — и все даром! — думал он. — Разве это можно простить?»

С дороги Нежинская сопка не была видна. Где она, черт ее знает! Карт для этой местности не существовало.

— Расстегнуть всем воротники, — приказал Логунов Куртееву, теперь фельдфебелю.

Аджимамудов, уходивший в сторону по тропинке, заинтересовавшей его, сообщил Свистунову:

— Колодец! Однако почти пуст.

Свистунов оглядел солдат, огнедышащее гаоляновое поле и скомандовал:

— Левое плечо, к колодцу — бегом!

Батальон повернул к колодцу. За колодцем оказалась просека. На просеке, как на старинных батальных гравюрах, через небольшие интервалы друг от друга стояли пушки. Головы отведенных в сторону коней покрывали шляпы из гаоляновых листьев. Зарядные ящики были раскрыты.