Чтение онлайн

— Честное слово, это Топорнин! Поручик Топорнин!

Поручик обернулся, снял фуражку, замахал ею:

— Да здравствует встреча русских людей в китайском гаоляне! Ты жив, Николай? Благословен господь!

— Неведомский цел?

— Непостижимыми путями цел. Я все время ощупываю себя. Жив, да не верю. До чего же в жизни может простираться нелепость. Стреляют по тебе несколько батальонов, а ты цел. Неправдоподобно.

Топорнин был черен, худ. Рубашка порвана, на штанине темнела заплата.

— Как я рад, что вижу тебя, — говорил Логунов, испытывая желание обнять этого нескладного худого человека и стесняясь это сделать при солдатах. — А где Неведомский?

— Пошел по начальству. Тут, видишь ли, опять неразбериха. Сто пятьдесят четыре орудия получили приказ бить по этой горушке. На сопочке будет ад, по математическому закону на ней не должно уцелеть ни одного японца. Пойдут наши стрелки и займут сопку голыми руками. Но приказ пришел с ссылкой на распоряжение Куропаткина «быть экономными в расходовании снарядов, так как настоящий бой будет происходить только завтра». В результате этой ссылки нам разрешено выпустить по десять снарядов, а к чему тогда сто пятьдесят четыре пушки? Лучше пятьдесят, да чтоб пристрелялись! Но это еще не самое худое. Наша тридцать пятая дивизия должна быть уже у подножия сопочки. А где, у какого подножия, с какой стороны? Никто не знает. Ни один генерал, ни один полковник. Куда же прикажете бить? А если дивизия уже пошла в атаку? Потому что есть предположение, что начальник дивизии не поставлен в известность о том, что сто пятьдесят четыре пушки откроют в помощь ему огонь по высоте.

— Путаница невообразимая, — согласился Логунов. — Вчера в приказе было сказано, что отступление от Ляояна — это такой маневр, который приведет к полному уничтожению противника. Знаешь, Вася, я уж на все махнул рукой: чем хуже, тем лучше.

— Да, чем хуже, тем лучше, — задумчиво согласился Топорнин.

Логунов вернулся к батальону.

Вода из колодца была выпита вся.

Солдаты разметались на земле. Пришедшие попозднее, которым не досталось воды, лизали влажную землю около сруба.

«И это в начале похода, — подумал Логунов, — насколько же устали люди!»

Горнист заиграл подъем. Медленно поднимались солдаты, медленно строились, медленно шли на свои места офицеры. Небо делалось все выше, все бездоннее, теряя от жары цвет. Утром оно было голубым, с каким-то радостным бирюзовым оттенком. Теперь оно было белесым. И было страшно этого белесого неба.

Рота за ротой уходили в гаолян, безнадежно, молча, хмуро, истомленные двумя днями жесточайших боев, непрерывным, в течение суток, маршем, но всего более — отступлением. Вперед они шли бы иначе. Им и гаолян не показался бы тяжким. В этом Логунов был уверен.

Земля дрогнула: рявкнули пушки, снаряды полетели на Нежинскую сопку.

Батареи били с трех сторон, и грохот их мешал командирам стрелковых частей командовать.

Свистунов потерял 2-ю роту, долго искал ее и наконец нашел. Хрулев с конем в поводу и десятка полтора солдат стояли среди примятых стеблей.

«Это черт знает что такое! Вы же опытный офицер!» — хотел закричать Свистунов, но, взглянув на измученные лица Хрулева и солдат, сказал:

— Как только канонада стихнет, играть сбор.

Шли еще полчаса, Набрели на небольшую возвышенность, скорее, бугор, чистый, без гаоляна.

На бугре поджидали отставших. Аджимамудов шашкой нарубил стеблей и сделал навес.

— Для штаба батальона… капитан Свистунов, садись.

— Должно быть, Нежинская сопка — вон та, — решил Свистунов про высоту, маячившую верстах в пяти.

— Вашскабродие, японцы! — крикнул Куртеев.

Со стороны, противоположной той, откуда пришел батальон, гаолян колыхался, слышался шум движения.

Не ожидая приказа, батальон открыл беспорядочную стрельбу по гаоляну.

Из гаоляна ответили. Завязался слепой бой. Аджимамудов, пытавшийся внести в стрельбу порядок, вдруг бешено замахал шашкой и заорал не своим голосом: из гаоляна на каменистую косу бугра выскочило несколько солдат противника. Это были русские.

Пули густо свистели над бугром, шлепались в землю, попадали в людей.

На бугре показался капитан с пистолетом в руках.

— Так и следовало ожидать! Били по своим, — сказал он, вытирая лоб. — Где эта чертовская сопка?

— Полагаю, что та! — ответил Свистунов.

— Понимаете ли, ходим с шести утра, растеряли всех солдат, сто раз перестреливались с японцами в гаоляне — нет, нет, не думайте, не с такими японцами, как вы, с настоящими, — и ничего, кружимся по одному месту: на этот бугор выходим уже в третий раз! С ума можно сойти. Вы говорите, Нежинская сопка та? Я тоже думаю, что та.

Капитан снова повел роту в гаолян.

— Пойдем и мы, — решил Свистунов.

Роты построились, людей пересчитали.

Непрерывный дробный гул от огня пулеметов и винтовок повис над полем.

Где остальные батальоны полка? Где командир полка? Ни одного офицера чином старше капитана не видел Свистунов даже поблизости от гаолянового массива.

В каком месте штурмовать сопку? Ведь нет даже плана сопки! Взаимодействовать с кем? Двадцать девять батальонов штурмуют сопку! Где эти двадцать девять батальонов? Кто сосед?

— Позор, позор, — шептал Свистунов. — Вот он, наш штаб, многолюдный, со знатными именами.

С большим трудом Алешенька Ивнев нашел штаб 17-го корпуса, Бильдерлинга не было, он выехал навстречу Куропаткину, объезжавшему войска. Штаб представлял собой хорошую дивизионную палатку с откинутыми для циркуляции воздуха полами.

Штабные офицеры работали у своих столиков. Оглядев столики, Алешенька с радостью увидел капитана Минаева, которого знавал еще в России.

Минаев, черненький, быстрый в движениях, пожал ему обе руки сразу и усадил около себя на ящик.

— Официально вам нужно обратиться с вашим поручением к генералу Пляскину, — сказал он, выслушав Ивнева. — Генерал в соседней палатке. А неофициально могу рассказать и я. Взята ли нами сопка? Сомневаюсь.

— Капитан, я хочу иметь точную картину. Кто командует группой войск, атакующих сопку?

Минаев задумался.

— По правде сказать, никто.

— А разве Куропаткин не назначил?

— Прямого назначения не было.

— Но почему же сопку отдали без боя?