Чтение онлайн

— Мы, японцы, не привыкли к равнинам, — говорил он, — но мы привыкли к морю. Русская равнина напоминает море. Она безгранична.

— Да, пожалуй, — согласился Проминский и устыдился тогда своей родины. Окава видел Россию, то есть убогие избы, крытые гнилой соломой, грязные, пыльные города, скучнейшие, безнадежнейшие железнодорожные станции…

Так началось знакомство с господином Окавой; когда Проминский вернулся во Владивосток, оно продолжалось путем переписки.

Любитель России, Окава интересовался всем, что касалось России. Он предложил Проминскому сотрудничать в журнале-справочнике «Наша соседка». Платили там хорошо, и Проминский согласился.

Во время войны переписка с Окавой прекратилась, по на прошлой педеле в Ляояне к Проминскому подошел незнакомый китаец и пригласил к себе. Дома он передал письмо, которое оказалось письмом от Окавы. Окава сообщал, что, несмотря на войну, встреча друзей и сотрудников журнала возможна и что необыкновенно приятно будет встретиться, вспомнить, поговорить. И вот встреча состоялась.

…Проминский прошелся по фанзе.

— Цифры, названные вами, грандиозны, — сказал он.

— Надо, чтобы Куропаткин узнал про них. Ведь он собирается наступать.

— Вы уже успели узнать об этом! Восхищаюсь вашей осведомленностью!

— Куропаткин хочет наступать, но ведь эта попытка при наших силах вызовет только бесполезные жертвы. Кроме того, достоверно известно, что он решил не отступать от Ташичао. С точки зрения быстрого и наименее кровавого окончания войны это было бы отлично. Дело в том, что Куроки идет на Мукден, перерезая все коммуникации Куропаткина. Он затянет петлю на Ташичао.

Проминский приподнял плечи и посмотрел на собеседника. Окава сидел в деревянном кресле, прямо поставив толстые ноги. Штабс-капитан впервые заметил, что у Окавы массивные щеки, придающие его лицу сходство с легавой.

— Вопрос, который я вам задам, вопрос щекотливый, — проговорил Окава. — Но как откровенен с вами я, так и вас прошу быть со мной откровенным. В чем смысл нашей встречи в Маньчжурии? Конечно, это прежде всего потребность дружбы. Но вместе с тем мы, как люди, любящие культуру, должны стремиться к тому, чтобы война была коротка и некровопролитна. Этому поможет ясность в некоторых вопросах. Скажите, во что вы теперь исчисляете силы Куропаткина? Помните, какие превосходные и точные статьи о русской армии на Дальнем Востоке вы писали в наш справочник?

Проминский задумался. Медленно взял сигару, отрезал перочинным ножиком кончик.

— Я думаю, — сказал Окава, — что нашу сегодняшнюю встречу надо рассматривать как продолжение вашего сотрудничества в справочнике. Ваша работа была достойна, и мы ценили ее высоко. Сейчас оплата за все сведения увеличена. Это я сообщаю вам между прочим, как представитель издательства старому сотруднику.

Проминский выпустил несколько клубов дыма.

— Видите ли, — сказал он, — до сих пор я никак не исчислял сил Куропаткина.

— Я вас должен просить о совершенной откровенности, — повторил Окава. — Мы люди культуры и понимаем, что война — понятие относительное и условное и что она не может определить все человеческие отношения. Друзья и сотрудники остаются друзьями и сотрудниками.

— Согласен. Миссию культуры я понимаю именно так. По-моему, силы Куропаткина незначительны: не более ста сорока тысяч человек! В первые три месяца войны не привезли в Маньчжурию ни одного солдата. Затем, сколько вообще может доставить одноколейная дорога?

— Много может.

— Мало может, Окава-сан! Провиант, обмундирование, снаряжение, вооружение — все приходится тащить за девять тысяч верст по одной несчастной колее.

Окава засмеялся.

— Что поделать, иногда полководцы и народы переживают неприятности. Сейчас неприятности выпали на долю Куропаткина и России.

В комнату заглянул Чжан Синь-фу.

— Можно, можно, — сказал по-китайски Окава.

Через несколько минут Чжан Синь-фу вошел с новым чайным прибором и свежезаваренным чаем.

Проминский и Окава утоляли жажду и разговаривали о великих началах духа, свойственного культурам Востока и Запада, и о том, что приближается время, когда на земле будет единая культура.

Разговаривали между собой два интеллигентных человека, два друга.

Военный совет собрался в вагоне Куропаткина. Командующий за письменным столом курил, поглаживал бородку, о чем-то думал и не открывал заседания.

Члены военного совета — Харкевич, Сахаров и Зарубаев — чинно сидели, боясь нарушить его размышления.

Алешенька устроился на складном стульчике в углу вагона. Через широкое зеркальное стекло он видел придорожную зелень, близкие кусты, дальнюю рощу, а за рощей горы.

Впервые он присутствовал на военном совете! Сколько читал он о военных советах, и вот теперь он сам на совете. О чем думает Куропаткин, глядя в окно? Что для него еще неясно? Прямой, тонкий Сахаров держит на коленях папку и смотрит мимо Куропаткина в то же окно. Но вот Зарубаев не выдержал молчания, кашлянул, нагнулся к Харкевичу и что-то проговорил. Не надо в такую минуту кашлять и говорить с соседями!

Сам Алешенька боялся шевельнуться, ожидая первого слова командующего. Ему казалось, что оно будет особо значительно и как бы предрешит все.

Когда он старался представить себе, как развернется решительное сражение, он думал, что сражение начнет Куропаткин — умно, хитро запутывая японцев. Перед наступлением посетит дивизию, идущую в атаку, и скажет несколько пламенных слов полководца. А затем все загрохочет, запылает. Лично о себе он мечтал так, как мечтает всякий молодой, храбрый и влюбленный в воинскую славу офицер: он, Алешенька, свершит подвиг, который определит судьбу сражения.

Куропаткин докурил папиросу, осторожно положил в пепельницу окурок и сказал, глядя перед собой на лист белой бумаги.

— Господа, прощу высказываться: целесообразен бой под Ташичао или нецелесообразен?

Алешенька сначала даже не понял вопроса. Он несколько раз повторил про себя слова Куропаткина, стараясь уяснить их смысл. Сражение под Ташичао было решено, все для него было готово… Какой смысл вкладывал командующий в свой вопрос? Что значит: целесообразен или нецелесообразен?