Чтение онлайн

Несколько минут все оставались неподвижными, потом вздох облегчения пронесся по вагону. Лица прояснились, зарумянились. Зарубаев что-то проговорил Харкевичу и полез в карман за носовым платком. Вынув его, он долго вытирал лоб и шею. Харкевич встал и глубоко вздохнул, как будто физические усилия, перенесенные им во время совета, были чрезвычайны.

Вслед за Харкевичем встали остальные, по-видимому торопясь этим подчеркнуть, что все уже решено, совет окончен и никакое иное решение невозможно.

Алешенька тоже встал. Новое, ничем не вызванное обсуждение вопроса о сражении, решение отступать в то время, когда войска были предупреждены, что отступление окончено, принятие нового решения без каких-либо понятных мотивов — все это настолько сбило его с толку, что он на время потерял способность что-либо реально представлять.

— Ну, что же, — сказал Зарубаев Харкевичу, — отступать без боя лучше, чем с боем. Отступление с боем всегда есть поражение.

Алешенька вышел из вагона, Жаркий ветер охватил его. Каким-то стальным запахом отдавал песок. Яркие, пышные после недавних дождей травы пробивались по насыпи. На юг от вагона вился узкий сухой проселок, пропадавший через сто саженей в гаоляне, но опять появлявшийся на увале и сверкавший оттуда желтым металлическим блеском. Проселок змеился к позициям, по нему скакала группа всадников, с каждой минутой теряя очертания, как бы растворяясь в горячем воздухе.

Около вокзала на корточках у своих корзин сидели китайцы. Два солдата покупали у них орехи и липучки.

Все это, к чему Алешенька уже успел привыкнуть, вдруг стало для него чужим и непонятным. Перед глазами маячил Куропаткин, ссутулившийся за столом. «Сдадим Ташичао без боя!»

«Почему, — бормотал Алешенька, — почему? Куропаткин, Алексей Николаевич, дорогой… почему без боя?»

— Ну, как там, поручик? — спросил Торчинов.

Алешенька махнул рукой. Сказать, что решили отступать, он не мог.

Этот день был для него очень тяжел. Он писал под диктовку Куропаткина бумажки, касавшиеся отступления каких-то батальонов и каких-то обозов. В конце Куропаткин продиктовал приказание интенданту армии Губеру: все нужное для армии сосредоточить в Ляояне.

Коллежский асессор Шевцов, седой чиновник с репообразным черепом, без устали стучал на пишущей машинке. Наличный состав штаба с головой ушел в составление диспозиции к отступлению. Составлялись и пересоставлялись записки, приказы, сообщения, Куропаткин работал, не отрываясь ни на минуту.

И эта его работа, и эта его усидчивость, которые раньше представлялись Алешеньке исполненными глубокого и мудрого смысла, потеряли для Алешеньки всякий смысл. А Куропаткин снова и снова вызывал его и снова и снова диктовал ему. Он долго не замечал сурового, печального лица поручика. Наконец вечером спросил:

— Вы, Алешенька Львович, недовольны принятым решением?

Куропаткин стоял, заложив руки за спину, глядя на поручика исподлобья, даже как бы посмеиваясь. Так смотрят старшие на детей, когда дети на что-либо обиделись по своему детскому неразумию.

— Ваше высокопревосходительство! — воскликнул Алешенька.

И в этом безотчетном восклицании Куропаткин уловил крушение чего-то светлого и дорогого в душе молодого офицера, Улыбка погасла в его глазах.

— Что поделать, Алешенька Львович, — сказал он задумчиво, — война — это не концерт по заранее намеченной программе.

Губы у Алешеньки задрожали.

— Ничего, ничего, — печально и вместе с тем ободряюще проговорил командующий. — Мы с вами еще повоюем.

Вечером замелькали бивачные огни. Они сверкали то в одиночку, то смыкались в цепь. Поднимались, опускались, определяли сопки и долины и широким морем разливались по равнине. Огни Ташичао, мерцавшие перед магазинчиками или просвечивавшие сквозь вощеную бумагу окон, казались по сравнению с ними мелкими, несерьезными огнями.

С севера подошел поезд. Паровоз выбрасывал снопы искр и, тяжело вздыхая, прокатился вдоль перрона. Из вагонов выскакивали офицеры, солдаты, немногочисленные штатские, очевидно по интендантским надобностям.

Из вагона первого класса вышел Флуг, генерал-квартирмейстер штаба наместника, и зашагал через пути к поезду командующего.

У состава Флуг встретил поручика, спросил у него: «Адъютант?» — и, получив утвердительный ответ, приказал доложить о себе.

Алешенька доложил Куропаткину, опять писавшему за столом.

Куропаткин долго молчал, точно раздумывал, принять Флуга или не принять. Всякий человек из штаба Алексеева был для него неприятен.

— Просите.

Флуг медленно, под хмурым взглядом Куропаткина, подошел к столу, отрапортовал и протянул конверт.

Куропаткин положил конверт около чернильного прибора, показывая, что ничего спешного не может быть для него в этом послании адмирала, и кивнул головой, отпуская Флуга.

Флуг вышел багровый, не услышав ни слова.

Вагон сиял молочным светом, тучи комаров проносились в сияющем тумане, липли к марле окон, потом, будто сдуваемые ветром, исчезали, а из темноты появлялись новые тучи.

Скрипя сапогами по крупному гравию площадки, Флуг шел вдоль поезда. Он решил немедленно вернуться в Мукден и немедленно же доложить наместнику о сцене приема. Все-таки он, Флуг, не последний человек вообще, и здесь, на Дальнем Востоке, в частности. Он давно служит в Маньчжурии, он знает театр военных действий. Неужели Куропаткину не интересны его знания? Не спросить ни о чем, точно не генерал вышестоящего штаба приехал к нему, а казак-ординарец! «Сатрапом чувствует себя в своем поезде», — пробормотал Флуг и в эту минуту увидел Харкевича, сидевшего на ступеньке вагона.

Генерал-квартирмейстер Куропаткина сделал радостное лицо и поднялся.

— Не соизволил со мной говорить, — вместо приветствия пробасил Флуг.

— Коли не спешите, присаживайтесь, — пригласил Харкевич.

— Спешу отряхнуть прах… — Но тем не менее Флуг уселся на подножку вагона. Он овладел собой и обиду, нанесенную ему, уже ощущал как некое для себя торжество. Флуг, как и все в штабе наместника, не одобрял тактики Куропаткина, основанной на приумалении своих сил, тем более что Флуг считал себя одним из лучших знатоков обстановки.

— О чем со мной, генералом Флугом, разговаривать? — усмехнулся он. — Пользы от меня ведь никакой! Я только беспокойный элемент, я из презренного выше стоящего штаба.

— Ну-ну, Василий Егорович!

— А то, что я знаю театр военных действий лучше господина бывшего министра, так это совершенные пустяки.

— Театр воины… это конечно… — дипломатично проговорил Харкевич, усмотрев в словах Флуга прежде всего выпад против себя. Он знал, что тот же Флуг однажды выразился о нем: «Театр войны 12-го года Харкевичу лучше известен, чем маньчжурский», — намекая на то, что Харкевич был исследователем Отечественной войны. — Никто от вас этого не отнимает, за вами пальма первенства.