Чтение онлайн

«И эти туда же», — без злости подумала Кира, окуная губы в густую кофейную пенку. Похоже, эта путаница будет преследовать ее вечно, в любой точке мира.

Алкоголь продавался только в специализированных магазинах с говорящим названием Alko. Профессорского пива там не оказалось, купила другое — пусть будет. И бутылку водки. Чего уж там — до кучи.

И, вернувшись в пригород к профессору, вышла на остановку раньше и медленно пошла по лесной дороге, прихлебывая пиво.

Светло. Белые ночи. Профессор сейчас протапливает сауну. Почему, почему этот вежливый умный человек вызывает у нее приступы тошноты? Что не так? С ней? С ним? Мужчина старается. Музыку по вечерам включает, на прогулки зовет. Недавно повел ее по местным тропкам. Шел, рассказывал, вот тут дом моей покойной мамы, она тут в детстве с родителями жила, а когда ей исполнилось двадцать, поехала учиться в Стокгольм. Через двести метров — дом моей тетушки Кирси, а вот тут через дорогу — дома тетушек Анне и Лиисы. Это наша земля. Моя и моих кузенов.

По дороге забрели к рыбаку, с которым, как оказалось, профессор учился в одном классе. Огромный двор не был огорожен забором, как и все дома, попадавшиеся на пути. Заходи, бери что хочешь. А во дворе и лодки, и снасти, и куча разной дребедени, которой Кира и названия не знала. Вышел рыбак в широких штанах и футболке. Не было шумных объятий и смеха. Два старых друга постояли на пороге, тихо, чуть ли не шепотом перекинулись двумя-тремя фразами, после чего хозяин пригласил их пройти в дом. И опять неожиданность — никто не предлагал ни выпить, ни поесть. Вместо этого рыбак сварил кофе, поставил на стол молоко, сахар и выудил откуда-то несколько стремных печенюшек.

Кира все сидела и думала: а может, это у них так принято? Печенюшки только для разбега, а сейчас хозяин возьмет да начнет метать стаканы на стол и прочую посуду. Но нет, краснолицый от загара рыбак сидел, прихлебывал кофе, поглаживал свою окладистую рыжую бороду и время от времени вставлял словцо-другое. Профессор переводил взгляд с настенных часов на кресло-качалку, с кресла-качалки на стопку газет, лежащую на столе, казалось, не слушал, но тем не менее нет-нет да выдавал по слову раз в минуту.

Как рассказал профессор после, и отец рыбака был рыбаком, и дедушка, и прадед. И все они уже почти сто лет ловили рыбу и сдавали ее в магазины, платили налоги, жили честно и безбедно…

Честно и безбедно. Такое возможно в природе?

По дороге домой профессор ни с того ни сего вдруг взял ее за руку, и так они шли какое-то время, пока Кира не дернулась и не убила этой самой рукой воображаемого комара у себя на шее.

Конечно, можно было бы напомнить профессору, что она его коллега, что они работают вместе и между ними ничего быть не может, но Кира, посмотрев на него, поняла, что это лишнее.

Да, работа. У них есть общая работа, но и от этого тошнит. Интереса к профессорской книге у нее нет и не было. При любой возможности сбегает она в свою комнату и пишет свое. И час, и два, и три, так что жизнь ее перемещается в слова, и кажется, что с каждой страницей по капле настоящая жизнь иссякает, а та, другая, выдуманная, пересказанная, оживает, наливается цветом. А что будет, когда она допишет?

И кто ей вообще сказал, что она может и должна писать? Может, это все ее нездоровье. Всего лишь побочки от тяжелейших лекарств. Какая она на хрен писательница? Обездоленная, не интересная никому своими болячками, бродяжка. Пьянь.

Щелкнув железным кольцом, она открыла вторую банку пива.

А когда солнце прикорнуло за деревьями, чтобы через три часа проснуться, хватаясь за сердце, ибо сон алкоголика тревожен и краток, Кира открыла третью, а потом уж и четвертую…

А вот и дятел. Здрасте пожалуйста! Тук-тук. Тук-тук-тук. В ее голове тоже кто-то отстукивает. Кто это? Кира осмотрелась. Никого, кроме дятла. Но это не он. Голова пухнет, будто кто-то невидимый надувает ее, как воздушный шар, и, надувшись до предела, начинает медленно-медленно подниматься над деревьями. И поравнявшись с дятлом, вторит ему: «Тук-тук. Тук-тук-тук. А что я здесь делаю?» — спрашивает голова у дятла, но тот, безучастный, продолжает долбить сосну. «Тук-тук. Тук-тук. Что я здесь делаю? — спрашивает голова у солнца, лежащего в пьяном обмороке за елями. — А что я здесь делаю? — спрашивает голова у пустоты. — А что я здесь делаю?» — отстукивает голова.

А что я здесь делаю?

А что я здесь делаю?

А что я здесь делаю?

Выживаю

Глотаю воздух сосен

Отвары солнца

Смерть меня выплюнула

Не прожевала

Я и жить не хотела

Да видно придется

И посадил меня Господь

В дремучем лесу

Сиди мол на жопе ровно

Молись и не рыпайся

А я глотаю тихонько слезу

Господи

Как мне отсюда выбраться

А он мне в ответ

Ах ты дуреха

Ешь-пьешь

Спишь на чистых простынках

Я тебе напомню детка

Коли с памятью плохо

Как заначки под подушку ночами ныкала

Как хрипела

Глотая воздух спертый

В стенах уродливой живопырки

Больной поэт еще не значит мертвый

Спи ешь и луди свою лирику

И вообще

Болезни облагораживают

Дух крепчает и всякое там такое

Господи

Ты же похоронил меня заживо

Море камни все это на кой мне

На кой мне люди выструганные из сосен

Скажи

Ну на кой мне эти буратины лесные

Когда в Веселом поселке

Со сломанным носом

Мой суженый удит

Бутылки пустые

Господи

Мы ведь с ним с одной грядки

И одной гнилью помазаны

И даже болеем одним видом бешенства

И его

Блудного сына

Пятки грязные

Мне ночами в теплой постели мерещатся

Господи

У тебя свои понятия и расклады

А на мне косяки висят немереным грузом

И если ты скажешь

Что для общего счастья так надо

Обернусь я уткой

Пошлю на хрен свою блудливую музу

Или стану верблюдом

Пролезу в игольное ушко

Буду танцевать лезгинку на болоте с жабами

Только Господи

Успокой мою грешную душу

Угомони ты меня заполошную бабу

А то глянь-ка отдохлась немного

И опять понеслась по кочкам наезженным.

Нет уж

Хватит

Лучше медведем в берлоге

Прореветь свою жизнь

Или ну ее к лешему * * *

И было чудо

На реке Оккервиль

В развеселом поселке

На глазах у гуляющих граждан

Вынырнули две утки

Отплевывая болотную гниль

Приходите

Друзья

Булкой их покормить однажды. 12

Вот уже два месяца жили они в одном доме. Да, это была его идея. Он помнил, как завкафедрой взял его под руку и, отведя в сторону, рассказал и о болезни, и о слухах, будто муж ее — наркоман и отморозок и что хорошо бы ей уехать на время, а там, глядишь, жизнь войдет в новое русло. «Она — лучший специалист по Петербургу Достоевского, — говорил он, — и английский знает весьма и весьма… К тому же у Киры нет детей и она может поехать куда угодно и когда угодно. И вот еще, — ближе наклонившись, добавил он, — вы ее там не бросайте, она сейчас в таком состоянии, что лучше быть на людях. А одной в чужой стране, в какой-нибудь съемной комнатенке — это и для здорового-то человека нелегко, а для нее так вообще может быть губительно».