Чтение онлайн

Поначалу была надежда. Первые недели они садились вечером в гостиной и смотрели фильмы с бокалом вина. Вечернее солнце светило в окно, и ему казалось, что вот и в его жизнь пришла радость. А как будет здорово зимой, когда он украсит дом рождественскими огнями и затопит камин. И никогда-никогда не будет одинок.

Она брала конфету, рассматривала ее на свету, как бриллиант, пробовала на вкус и удивлялась, почему она соленая. «Это салмиакки, — отвечал он с улыбкой. — Знаешь, — говорил он, — есть три стадии адаптации в Финляндии. Первая — ты не любишь салмиакки, вторая — ты любишь салмиакки и третья — ты сам уже салмиакки».

«А знаешь, — говорила она, причмокивая и перекатывая конфету во рту так, что у него мурашки шли по телу, — очень жаль, что у вас не смотрят европейское кино». — «Но ведь Финляндия и есть Европа», — говорил он. * * *

Он выносил две чашки кофе, они садились в беседку. «А хочешь, — говорил он в то время, как она гладила собаку ногой, — хочешь, я расскажу тебе о своем любимом поэте Эйно Лейно. О ранней смерти его родителей, об одиночестве, о дикой любви к поэтессе Л. Онерве. Она была замужем за композитором Лееви Мадетойей. Она изменяла Лееви с Эйно, за их любовным треугольником следила вся страна».

Кира рассматривала странные круги, образовавшиеся в кофейной пене.

«Знаешь, они тайно останавливались в гостиницах маленьких городов и обязательно устраивали скандал с драками и полицией. Поэтому сейчас на многих гостиницах есть таблички: "Здесь Эйно Лейно переводил «Божественную комедию»", а на деле — переводил он пару строчек, а остальное время они с Онервой безбожно пили. Да-да, они ведь безбожно пили. И Лейно, и Онерва. Допивались до чертиков. Крыли друг друга последними словами, дрались, а потом так же бурно мирились. А знаешь, она ведь попала в сумасшедший дом после его смерти».

Кира отставила чашку и посмотрела на него так, будто он сказал что-то страшное. «В сумасшедший дом?» — переспросила она. «Да, в сумасшедший дом. В Никкиля. Это здесь — недалеко от Хельсинки». Он показал рукой, и Кира обернулась, чтобы сквозь сосны разглядеть ту тьму, в которой оказалась бедная Онерва. «Ее сдал туда муж, — добавил Мика. — Она спивалась. Перестала узнавать родных и знакомых, не спала, ночи напролет писала стихи и беседовала с призраком Эйно Лейно».

Она уже допила кофе, когда он начал читать ей стихи Эйно Лейно в русском переводе. А она, намотав поводок собаки себе на руку, сказала: «Знаешь, я ведь совсем не люблю переводную поэзию». * * *

Теперь каждый вечер она запиралась у себя в комнате и говорила по телефону. Мика придерживался принципов, что нельзя подслушивать или лезть в чужой телефон. Существуют личные границы, и это святое. Но она говорила часами, как будто желая проговорить все свое время и деньги. И в какой-то момент он сдался.

Да, он, Мика Лехтинен, беззвучно подкрался к ее двери и застыл, затаив дыхание. Он заметил, как по стене ползет паучок, мелкий и жалкий, как он сам в этот момент. Но у паучка было преимущество, он мог незаметно прокрасться в ее комнату, подслушать и разгадать загадку, с кем же она говорит ночи напролет.

Сложно было разобрать слова, говорила она тихо, будто пела колыбельную. Вот она рассмеялась. Надо же. Открыла окно. Тишина. Бормотание. Ничего не разобрать. Он стоял у двери и вслушивался, как безумный, ловя каждый звук.

Вот он расслышал слово «деревня». Осень. Солнце. Скучаю. «Я сильно скучаю», — сказала она. Сильно скучаю. Сильно скучаю. Больной дрожью эти два слова прокатились по его телу. * * *

Дрожащими руками перебирал он бумаги. Так он этого дела не оставит. Этот бандит разрушил ей жизнь, не отпускает ее ни на минуту, пьет из нее кровь. Бог ты мой, посмотрите, от нее же ничего не осталось.

Вот копии бумаг на визу. Вот номер телефона ее квартиры.

Мика всматривался в цифры номера, будто хотел расшифровать тайный код.

Решено — надо позвонить ему. Поговорить по-мужски. Объяснить, что у нее новая работа, новая жизнь. Он должен оставить ее. Даже если они все еще официально в браке, у него нет права так измываться над ней. Мика набрал номер и принялся ходить от клумбы к клумбе.

Да с чего он взял, что этот бродяга непременно должен быть дома? Если и вышел из больницы, наверняка слоняется по городу. Знает он таких. Неприкаянные. Готовы вытворять что угодно, только чтоб не сидеть на месте, иначе им придется столкнуться с самими собой. А самих себя они боятся больше всего на свете.

И в ту секунду, когда он уже хотел завершить звонок, ответил женский голос.

— Хто? Хаварите, пожалуйста, вас не слыхать.

Женщина говорила на странном диалекте, который он с трудом понимал. Но то, что он разобрал, заставило его перестать ходить по двору. Черты лица его, в последнее время и так напряженные, на мгновение напряглись еще больше и тут же расслабились, будто он разгадал самую страшную тайну жизни. Да-да. Как же он сам не догадался. Как все просто! Он даже ужаснулся простоте разгадки.

Ведь именно сегодня утром принесли телефонный счет. Он долго всматривался в цифру в правом нижнем углу. Не может быть. Это какая-то ошибка. Несколько раз повертел бумагу слева направо и наоборот, но ничего нового не увидел. Счет на тринадцать евро и десять центов. Если учесть, что абонентская плата составляла десять евро, а звонки и эсэмэс между ним и Кирой входили в абонентскую плату, то выходило, что все разговоры, которые она вела на протяжении прошлого месяца, обошлись в три евро. Он не мог в это поверить, она же постоянно с ним говорит. Даже в эту секунду он слышал ее бормотание со второго этажа.

И вот теперь, после телефонного разговора с этой женщиной, все сошлось, будто он разгадал защиту, придуманную талантливым противником-шахматистом.

Дрожащими пальцами он набрал три цифры на телефоне.

— Nyt minun ylakerrassa on nainen, joka tarvitsee pakkohoitoa, — сказал он в телефонную трубку, затем присел на скамейку и принялся дожидаться машину скорой помощи. 13

Ей позвонили в пять вечера из конторы. Завтра с утра нужно быть в психиатрической лечебнице. «На сколько часов перевод?» — спросила она. Никто не знает. Такая работа. Может, на час, а может, на два-три. Хорошо, хоть платят. Но работенка, что ни говори, не из лучших. Нервная, прямо-таки скажем, работенка. Она даже подумывает, не уйти ли. Все эти слезы, сопли, крики, визги на бирже труда, в социальных службах, в тюрьмах и больницах не каждый выдержит. А теперь вот психам переводить. Как к этому подготовишься? * * *

Мила присела на стул, предложенный врачом, и раскрыла рабочий блокнот. Переводом она занималась не так давно, медицинской терминологией владела слабо. Вчера вечером полистала медицинский словарь. А толку?

Дверь открылась, и два санитара ввели под руки невысокую темноволосую девушку. «Не похожа на русскую», — подумала Мила.

Девушку усадили в кресло перед столом и подвинули к ней стакан воды. Она попыталась взяться за него одной рукой, но сильная дрожь ей помешала. Тогда она ухватилась двумя руками и сжала стакан так, что Миле показалось, что он сейчас лопнет. На помощь поспешил санитар. Аккуратным движением он высвободил стакан из ладоней девушки и поднес к ее губам, другой же рукой слегка подталкивал ее голову по направлению к стакану. Пила она большими глотками, и слышно было, как зубы стучали о стекло. Санитар салфеткой обтер ей мокрый подбородок и руки.