Чтение онлайн

Девушка растерянно огляделась по сторонам и принялась тереть глаза. Казалось, она не понимала, где находится. Спутанными кудрями, спадающими на глаза, и непрекращающейся дрожью во всем теле она напомнила Миле напуганную бездомную собачонку, которую они видели в прошлый выходной. Ее двенадцатилетний сын, Петри, давно мечтал о собаке, а Мила считала, что глупо переплачивать заводчикам, надо брать бездомных. Вот они и поехали в приют. «Смотри, какая милая», — сказал ей сын, указав на маленькую черную собачку за решеткой. Но то ли от звонкого детского голоса, то ли от сыновнего пальца, направленного в сторону клетки, собачка задрожала и, оскалившись, прижалась к стенке.

Они так и вернулись домой ни с чем. Решили еще подумать.

Девушка, поднеся средний и указательный палец к губам, подала знак, что хочет курить.

— I want to smoke, — сказала она без акцента.

«Явно не русская, — подумала Мила. — Зачем они меня вызвали? Ошиблись?»

— You can't smoke in the hospital, — ответил доктор и обратился к Миле: — Aloitetaan nyt. * * *

Миле следовало переводить с финского на русский и наоборот.

— Как вас зовут? — спросила Мила.

— Вы говорите по-русски? — без удивления спросила девушка. — Я хочу курить. Скажите им. Меня зовут Кира.

— Сколько вам лет?

— Я курить хочу.

— Сколько вам лет?

— Тридцать.

— Вы знаете, где вы находитесь?

Девушка спрятала ладони под себя, желая справиться с дрожью, и покосилась на санитаров.

— Это психиатрическая лечебница, — подсказала ей Мила.

— Хитрый черт все-таки упек меня в психушку… Как Мадетойя Онерву.

Мила перевела врачу, тот вскинул брови и сделал запись в блокноте.

Девушка чихнула раз, потом второй и третий. Взяла поднесенную санитаром салфетку, долго сморкалась и все никак не могла высморкаться. «Такая тщедушная», — подумала про нее Мила, казалось, с каждым чихом она сдувается на глазах.

— Вы догадываетесь, почему вас сюда поместили?

Девушка посмотрела на санитаров, потом на врача и затем на Милу. Казалось, она оценивала, можно ли говорить этим людям правду.

— Я, по ходу, с выпивкой переборщила. Я отдам. Деньги есть. У меня контракт.

— Вы не выходили из комнаты три дня. Почему?

Она ответила не сразу.

— Притомилась. Где этот книгочей, а где Петербург Достоевского? Я писала свое.

— Вы не хотели с ним работать?

— Не о чем с ним работать.

— А почему вы не вернулись в Санкт-Петербург?

— Телефон мне вернут?

— Вы звоните родным?

Она кивнула.

— Кому именно?

Девушка молчала.

— Вы звонили мужу?

Она кивнула.

— Когда вы с ним говорили в последний раз?

— Вчера. Или сегодня. Я уже не помню.

Врач перебирал бумаги, делал пометки, после чего задал вопрос, который Мила не смогла перевести сразу. Первый раз с ней было такое. Вроде бы слова все знакомые, а только не собрать их вместе. Ей даже на секунду показалось, что это она сошла с ума.

Врач повторил вопрос. Только выдохнув и досчитав про себя до десяти, Мила смогла произнести:

— Ваш муж умер в начале июня. Сейчас конец августа. Вы понимаете, что все это время говорили с мертвым человеком?

— Я знаю, — ответила девушка, сморкаясь в салфетку. — А когда мне можно будет покурить? 14

Мила теперь ходила в лечебницу каждый день.

— Я должна зачитать вам диагноз, — сказала она, присаживаясь на кресло у кровати.

Кира лежала на спине. Глаза были закрыты.

— У вас депрессия, посттравматический синдром, шизоподобное расстройство и алкоголизм. Шизофрения не подтвердилась.

«Спит, что ли», — подумала Мила.

— Как вы себя чувствуете?

Кира открыла глаза, но продолжала лежать не шевелясь.

— Вы хотите выйти из больницы? Вы планируете вернуться в Россию?

— Почему мне ноутбук не отдают?

— Врач считает это небезопасным для вас.

Кира перевела взгляд с потолка на переводчицу.

Мила читала бумаги, оставленные ей врачом.

— Вы разговариваете ночью? — спросила она.

— Меня подслушивают?

— Вы говорите с ним? * * *

Мила чувствовала себя беспомощной. Чем помочь этой загнанной лошадке? Через месяц ее выпишут, и она поедет домой. А есть ли у нее дом? Дом должен быть у всех. В Финляндии эта проблема решалась легко. Нет жилья или денег на съем — поможет государство. А как там, в России, Мила уже не помнила и не хотела помнить. Нет, ей однозначно надо увольняться. Уже полдня она думает о ней. Куда ж это годится? Так ведь никаких нервов не хватит — загремишь сама в больничку или, хуже того, начнешь разговаривать с духами. А девка упрямая: вбила себе в голову, что она и муж ее — навсегда вместе и на земле, и на небе. Бывает же такое. Зациклилась. Такая реакция на стресс. Врач не дает положительных прогнозов. Считает это дефектом личности, а не болезнью. Так основательно она вбила это себе в голову, что переубедить ее вряд ли удастся. Единственное, чем можно ей помочь, — вывести из алкогольного психоза и депрессии. За месяц-два врачи, конечно, мало что успеют. Процесс это длинный и сложный. На всю жизнь, по сути. Но хорошее начало положить можно.

Мила притормозила у серого здания с вывеской Loytoelaintalo, заглушила мотор. Какое-то время она сидела, уставившись в руль, после чего вышла и быстрым шагом пошла к зданию. А через полчаса вышла с маленькой черной собачкой в переноске. 15

По сути, это даже не палата, а комната. Вокруг чисто, бело и безлюдно. Есть телевизор. Но она его не включает. После завтрака выходит во двор, прохаживается между клумб, усаживается на скамейку, с которой открывается вид на речушку.

Шевелит губами. Ей кажется, что никто ее не видит.

«На Оккервиль похожа», — говорит он. Она кивает. «Что болит у тебя?» — спрашивает он. Она пожимает плечами. Вроде бы все сразу и ничего конкретного. «У кошки заболи, у собаки заболи, а у Киры заживи», — приговаривает он ей на ухо. Она мотает головой: пусть кошка и собака останутся здоровыми. «Это же заговор такой, глупыха, — смеется он. — Стопудово сработает». Но она не смеется. Она разучилась смеяться. Да и плакать тоже.

«Бухнуть хочешь», — говорит он. Она молчит. «Малыш, с синькой пора завязывать».

Так они и сидят молча до конца прогулки. * * *

Сначала очень хотелось выпить. Но постепенно желание, горячее, как раскаленный металлический шар, уплощалось и вскоре легло на дно холодным тяжелым диском. И теперь сложно вспомнить ту радость, которая захлестывала ее, когда удавалось стащить бутылку у профессора. Радостей не осталось.

Она достает сигареты из кармана, чиркает зажигалкой.

Мила приносит по пачке в день. Возмущается, какие же они дорогие. А сегодня добавила, что курить в Финляндии — форменное сумасшествие. При слове «сумасшествие» она осеклась, будто само слово было заразным и могло навлечь несчастья на того, кто его произносит. * * *