Чтение онлайн

Затем, сияя на меня, она добавляет радостно: — Вот почему он так взволнован по поводу чипа, который ты принёс домой. Он очень гордится тобой, Джеймс. Это большое дело, что ты сделал, несмотря на то, как это заставило нас чувствовать. Он всё время об этом говорит.

Это последнее — гениальный ход и достигает желаемого, как я понимаю, эффекта: Уорнер мгновенно вырывается из своей хандры.

— Я бы не использовал слово взволнован, — говорит он, бросая на меня предупреждающий взгляд. — Или горд. Или большое дело. Или всё время.

Тем не менее, я чувствую себя немного так, словно меня выстрелили солнечным светом.

— Вау, — говорю я ему, сдерживая улыбку. — Посмотри на себя. Ты даже не можешь сдержаться. Ты любишь меня так сильно, что тебя от этого тошнит. Ты в отвращении от самого себя.

Джульетта смеётся.

— Я хотел бы вернуться к исходной теме, — жёстко говорит Уорнер. — Хватит пытаться сменить тему. У нас есть важные вещи для обсуждения —

Кенджи игнорирует это, добавляя: — Уорнер любит и меня, — с куском попкорна во рту. — Иногда это даже слишком, понимаешь? Это всегда «О Боже мой, Кенджи, ты потрясающий, ты мой лучший друг, не говори Джульетте, но я люблю тебя больше всех» —

— Как выходит, что каждый раз, когда ты говоришь, — обрывает его Уорнер, — у тебя во рту еда?

— Не преувеличивай от зависти, — говорит Кенджи. — Если хочешь попкорн, всё, что тебе нужно сделать, — это попросить.

— Мне не следует просить, — холодно парирует Уорнер. — Ты должен предлагать.

— Ладно, знаете что? Я сейчас не могу воспринимать вас, ребята, всерьёз, — говорю я. — Это не настоящая встреча. Это какая-то саботированная пижамная вечеринка —

— Это никоим образом не пижамная вечеринка, — говорит Уорнер, встревоженно.

— И это не саботировано, — добавляет Джульетта, подавляя зевок. — Кенджи и я собираемся засидеться допоздна и посмотреть старые фильмы. Ты можешь присоединиться, если хочешь. — Она пересаживается, скрестив ноги на кровати, её длинные каштановые волосы ниспадают на плечи. Она держит свой огромный живот, а Кенджи сидит рядом с ней, его длинные ноги растянуты перед ним. Они абсолютно окружены нездоровой едой.

— Какого чёрта может, — бормочет Кенджи. — Он комментирует все хорошие моменты. И вообще, ему нужно идти, типа, бриться и всё такое. Пару раз принять душ. Пробежаться вокруг квартала и выпустить эти феромоны. Приготовиться к романтике.

Уорнер поднимает бровь в его сторону. — Если это то, что ты делаешь, чтобы приготовиться к романтике, я понимаю, почему ты одинок.

Кенджи замирает на полуслове, склоняя голову набок, глядя на Уорнера. — Знаешь что? Не все из нас могут жить долго и счастливо, как это сделал ты, окей? Остальные из нас живут в реальном мире, где любовь всей нашей жизни любит нас недостаточно сильно, и это не имеет ничего общего с тем, сколько раз мы моемся. Или, может, имеет. Она не была очень ясна на этот счёт.

— Кенджи, — мягко говорит Джульетта. — Ты знаешь, это было сложнее, чем —

— Я не хочу об этом говорить, — говорит он. — Но, для протокола, мы, народ, не ценим, когда нам кидают прошлое в лицо. Особенно не в вечер кино.

— Я не это имел в виду, — отрывисто говорит Уорнер.

Кенджи пожимает плечами. — Я смирился с этим. Кроме того, я не одинок в своём несчастье. — Он бросает в рот ещё один кусок попкорна. — Уинстона и меня бросили годы назад, и мы счастливы, оставаясь озлобленными с тех пор. Вообще-то, мы решили делать уродливые коллажи и использовать их для украшения нашего жилья. Он собирается собрать всё, на чём есть почерк Брендана, и использовать это для папье-маше на кучу картонных втулок. Я буду биться головой о стену, пока не останется вмятина. Мы решили, что наконец-то пора повесить какое-то искусство в гостиной. — Он хрустит ещё. — Уинстон называет это депрессивный шик.

— Это шутка? — Уорнер смотрит на Джульетту, затем на Кенджи. — Я сам устанавливал ту гипсокартонную стену. Мы перекрашивали эти стены только в прошлом месяце —

— Назира тебя не бросала, — указываю я, втягиваясь в это обсуждение против своей воли. — Ты это знаешь. Она просто не могла остаться здесь. Ей нужно жить на другой стороне света. Её народ там —

— Я знаю, — говорит Кенджи, поднимая руку. — И смотри, я не злюсь на это. У нас был хороший забег, но мы восстанавливаем наш мир; я понимаю; У всех нас есть работа. Ей нужно быть в Западной Азии, а отношения на расстоянии очень тяжелы. Но она хотела воссоединиться со своими корнями, своей культурой, своим народом. На неопределённый период времени. Это называется «меня бросили». Это называется «Я, наверное, выйду замуж за какого-нибудь горячего арабского парня и потеряю твой номер». В любом случае, я больше не хочу об этом говорить.

— Кенджи —

— Я сказал, не хочу об этом говорить. — Он говорит это окончательно, и в комнате воцаряется тишина. Затем Кенджи указывает на меня и говорит: — В любом случае, если что, я тоже считаю идею Уорнера толковой. Эта девушка Розабелла — он выдыхает — да, она, вау. Ты определённо должен притвориться, что подружился с девушкой, которая (а) убила тебя, и (б) вырвала на тебя. Результаты будут восхитительными.

Я собираюсь ответить на это, когда Джульетта без предупреждения вскрикивает, сгибаясь пополам, резко вдыхая. Уорнер взлетает на ноги, его глаза вспыхивают паникой.

Дерьмо.

Глава 24

джеймс

«Со мной все в порядке», — говорит Джульетта, выдыхая. Ее глаза закрываются, когда боль отступает, и она отмахивается от Уорнера, все еще морщась. «Все хорошо. Правда. Клянусь».

В комнате витает коллективное напряжение, пока мы все смотрим на нее и ждем. Я изучаю своего старшего брата, суровые черты его лица. Он был в ужасе месяцами.

Джульетта, как и я, и Уорнер, родилась в объятиях Реставрации; я долго не знал, кто мой отец — Уорнер и я от разных мам — но мы все дети верховных командующих. Основное различие было в том, что родители Джульетты были учеными, тогда как мой отец был строго военным. Мать Джульетты была той, кто запустил эксперимент, ответственный за переписывание человеческой ДНК, порождая сверхъестественные силы для использования режимом в качестве оружия. Мой отец был уникальным монстром, но родители Джульетты были садистами совершенно другого уровня. Они заводили детей исключительно ради экспериментов, используя своих отпрысков как подопытных кроликов, создавая и ломая их снова и снова все более бесчеловечными способами. Последствия в конечном итоге убили сестру Джульетты.

Сама Джульетта никогда не должна была рожать детей.

Я со вздохом плюхаюсь обратно в кресло. Поднимаю взгляд на Уорнера, который стоит, не двигаясь, у такого же кресла рядом со мной.

«Ты уверена, что в порядке, любимая?» — говорит он своей жене, оттаивая по мере приближения к ней. Он садится на край кровати, берет ее руки. Прижимает лоб к ее виску, затем шепчет что-то на ухо.

Тихо я слышу, как она говорит: «Кровотечение остановилось несколько часов назад», и отворачиваюсь, не желая подслушивать.

Они не ожидали, что забеременеют.

После десяти лет брака и бесконечных анализов они смирились с тем, что практически невозможно обратить вспять почти стерилизацию, которую ее родители над ней провели. Ребенок стал огромным шоком. Вся беременность была полна тревог. Она чуть не потеряла ребенка трижды. В один момент мы не могли услышать сердцебиение. Было много темных дней.

Джульетта называет все это чудом.

Уорнер называет это «ебаным кошмаром», а он никогда не использует ненормативную лексику. Однажды, когда мы думали, что она потеряла ребенка, я слышал, как у него была паническая атака в ванной. Тогда с ним был Кенджи, успокаивал его.