Чтение онлайн

С сопереживания нищим на церковной паперти начался во мне социализм, хотя нищим на Руси обычно подавали и жилось им не плохо, а часто далее хорошо. На Руси ведь хуже всех быть полунищим.

Собака-поводырь начала дрожать такой крупной дрожью, что хозяин заметил это и тронул поводок. Собака ровно и монотонно зашагала к перекрестку и стала на краю тротуара, глядя на светофор. Когда зеленый зажегся, она мощно пошла через авеню, грудью расталкивая прохожих перед хозяином.

А близко от меня остановилась старуха негритянка и уставилась на витрину, где торчали вверх тормашками женские манекены. Головного убора на старухе не было, а череп ее был выбрит или она уже натурально была абсолютно лысая. Лысый черный череп, грязный балахон до самой земли, тяжеленные серьги в огромных распухших ушах, миллион морщин от миллиона терзаний всех ее предков -- жутчайшая старуха. Она, кривляясь, подтанцовывала перед своим отражением в витрине, задевая меня балахоном, и напевала что-то африканское беззубым ртом. Я начал бочком подаваться в сторонку, но она все сдвигалась за мной, пока я не уперся спиной в будку телефона-автомата. И тут я заметил край ее глаза из-за огромного уха. Глаз следил за мной с обезьяньей цепкостью. И как только старуха заметила, что я увидел ее изучающий, приценивающий, щупающий взгляд, так она перестала скрывать его, повернулась ко мне и уставилась прямо в упор -- с расстояния меньше двух ярдов. При этом она продолжала, кривляясь, подтанцовывать и бормотать что-то сквозь два желтых зуба и отвисшую губу. И мне почудилось, что брызги ее слюны долетают до моего лица, но мне было неловко утереться, чтобы не оскорбить старуху и не разозлить ее. Она прижала меня в угол с наглостью бывалого животного, в клетку к которому попало чужое и слабое существо, и что-то шепеляво опросила. Я ответил, что плохо говорю по-английски и не понял. Она ухмыльнулась и ступила еще ближе.

– - Брэк!
– - приказал я ей тихо, чувствуя, как побежали по спине мурашки, как вся моя воля и психика и черт знает что еще сконцентрировались в этом слове, в борьбе с ее наглой, наступательной повадкой.

– - Брэк!!
– - повторил я и ступил прямо на нее, чтобы вырваться из угла. Она заверещала нечто вроде нашего: "Глядите, люди добрые, он старую бьет!" И я оказался на волосок от крупных неприятностей, если бы Адам не подхватил меня в охапку.

– - Ты что делаешь? Разве можно?! Никогда не смотри незнакомым в глаза на улице!
– - говорил он, впервые путая русские и английские слова.
– - Им всегда может почудиться, что ты задираешься! Она выцарапала бы тебе глаза!
– - он впихнул меня в машину и прихлопнул дверью. И я очень обрадовался тому, что огражден от американской уютной действительности; и, конечно, еще тому, что передо мной сидит Пэн. Она действительно была очаровательна и чертовски соблазнительна. И, чтобы преодолеть врожденную стеснительность, я грубовато спросил:

– - Послушайте, ребята, почему это женские манекены торчат у вас в витринах ножками вверх?

– - Вероятно, так виднее товар покупателям, -- объяснила Пэн.

– - А почему у вас никто не подает слепым нищим?

Я десять минут наблюдал нищего, и никто ему не подал! Это безобразие, ребятки!

– - Где ты видел нищего?
– - удивился Адам, выводя автомобиль из щели паркинга.

– - Да ты оставил меня рядом с ним! Слепой, с собакой!

– - Клянусь мадонной, не видел!
– - пробормотал

Адам.

– - Понимаешь, -- начала объяснять мне Пэн, морща чудесный носик и наматывая кудряшку на пальчик, -- Ад полон внимания и симпатии ко всему миру -- ко всему миру в целом, но, вообще-то, он замкнут в оболочку чудовищного эгоцентризма! Молчи, Ад, молчи!
– - воскликнула Пэн, хотя Ад не отверзал уста.
– - Он не видит нищих и знать не знает, что в стране восемь миллионов безработных. Его цель любовь, а не гражданская справедливость...

– - Пэн, конечно, права!
– - сказал Адам.
– - Она всегда права, эта Пэн! Слушай ее внимательно, дружище!

– - Ну, а старуху-то ты уже видел! Ведь, она, пожалуй, голодная или совсем уж вдребезги несчастная, -- сказал я.

– - Она просто сумасшедшая, -- сказал Ад.
– -Пэн, а куда мы?

– - Ад -- искатель и исследователь гуманистической тайны, -- сказала Пэн, -- но он равнодушен к тому, как проявляется справедливость в повседневной жизни... Ад, ведь ты не ощущаешь никакого долга к "человеку с определенным артиклем"?

– - Пэн, дорогая, я запутался, -- сказал Ад, сворачивая с шумной авеню в тихий закуток, к какому-то скверу.
– - Куда мы едем, дорогая?

Оказывается, они оба потеряли путеводную нить поездки. Мы стали возле памятника с бюстом какого-то великого человека, и Пэн с Адамом принялись обсуждать, куда меня везти. Они обсуждали это на французском, изредка переводя мне самих себя.

Я глядел на тихий сквер, конечно зажатый и стесненный высокими домами, но не раздавленный ими; по-европейски уютный, старый сквер с черными зимними деревьями, остатками мертвых листьев на газонах и влажными скамейками, с глухой стеной из прокопченных кирпичей позади, и отражением далекого неба в луже на дорожке, со старыми воробьями и остатками ягод на кусте боярышника, и бюстом великого человека у дома, в котором он, вероятно, никогда не жил.

Мы медленно и неуверенно тронулись, и я разобрал буквы на памятнике: "Вашингтон".

– - Георг Вашингтон?
– - спросил я с тем оживлением, которое всегда возникает, если в чужом мире наткнешься на знакомое.

– - Да-да! Вашингтон!
– - сказал Адам.
– - Маш великий Георг!

И тут я явственно разобрал имя. Его звали Ирвинг.

– - Кажется, это Ирвинг, -- пробормотал я с той дурацкой инерцией, которую так же глупо ловить за хвост, как ящерицу; но вот почему-то произносишь ненужные звуки -- с той же бессмысленностью и даже вредностью, с какой хватаешь отделяющийся хвост несчастной ящерицы.

– - Черт возьми, Ад!
– - воскликнула Пэн.
– - Это Ирвинг!

– - Неужели?
– - спросил Ад.
– - А кто это такой?

Пэн наклонилась к рулю, потерлась щекой о перчатку Адама и сказала:

– - Я тебя безумно люблю! Ирвинг Вашингтон наш великий историк и юморист, дорогой! Запомни, пожалуйста!

– - Ну, вы даете, ребята!
– - сказал я.
– - Нельзя подсовывать иностранцу неверную информацию. Засобачиваешь потом разную чушь в путевые заметки, а бдительные педагоги из средних школ шлют тебе омерзительные письма.

Ад засмеялся и погладил жену по легким волосам лапой в грубой желтой перчатке.

– - Пэн мой единственный педагог, да, Пэн?
– - спросил ок.
– - Я был бы совсем диким ковбоем, если бы не моя подружка Пэн. Слушай ее внимательно, дружище!

– - Куда мы едем?
– - спросил я.

– - В Метрополитен музей, -- сказала Пэн.

– - О'кэй!
– - сказал я.

– - Знаешь, почему ваш великий Маяковский мало известен у нас?
– спросил Адам.

– - Переводить сложно, -- сказал я.

– - Нет! Он написал в "Бруклинском мосту": "Отсюда безработные кидались в Гудзон вниз головой". А они кидались в Ист Ривер, потому что мост, именно через Ист Ривер, а не через Гудзон. И мы ему этого никогда не

забудем. Разве ты простил бы мне, если бы я поставил Василия Блаженного на место Исаакия?
– - ядовито объяснил Адам и повернул по авеню Америки направо. Мне же казалось, что Метрополитен музей должен быть по левой руке. Ночью я внимательно проглядел планы Нью-Йорка, и штурманская память теперь все время работала впопад и невпопад, она не выключалась.

– - Мы не туда зарулили, -- сказал я.
– - Метрополи-тен слева.

– - Не может быть!
– - воскликнул Адам.
– - Пэн, дорогая, ты как думаешь?

– - Разбирайтесь сами!
– - заявила Пэн, переходя на французский.

– - Значит, Маяковский спутал реку с протоком и это ему никогда не простится?
– - спросил я, гордясь в душе тем, что знаю, что Гудзон и что Ист Ривер, и потому в этом вопросе длиннее Маяковского.

– - Дружище, ты прав! Нам в обратную сторону!
– -согласился Ад.
– - Боже, куда они лезут?! Боже, наши пешеходы самые неожиданные в мире! Какое удовольствие ездить по Австралии!