Чтение онлайн

– Рабочий люд едет на стройки, - объяснял нам Сафронов, видите, даже со своим инструментом, - показал он на кирки и лопаты.
– А те вон, что сидят в соседнем купе, - студенты, едут после учебы отдыхать домой" Эх, до чего же эти студенты веселый народ! Вон ведь как задорно смеются. Вечно я завидую им.

Сафронов оказался очень словоохотливым. Едва мы с ним успели познакомиться, он уже рассказал нам, как служил в конной армии Буденного, потом работал на заводе, как пришел служить в милицию.

Выслушав его, мы тоже, перебивая друг друга, стали рассказывать о своих странствиях, а когда кончили рассказывать, Сафронов покачал головой и сказал:

– Да, ребятки, неудачно у вас началась жизнь. Ну, ничего, все поправится. Поживете в колонии, поучитесь и какими еще станете людьми! Завидовать будут вам.

Мы замолчали. Воспоминания словно придавили всех. Только я все время ерзал на сидении и, по привычке, опасливо посматривал по сторонам. Мне казалось, сейчас подойдет кто-нибудь, схватит за шиворот и скажет: "Мальчик, билет. Ах, нет? Выкатывайся отсюда!"

Володя смотрел, смотрел на меня и не выдержал:

– Ты что, на шиле сидишь?

И снова все замолкли. Молчание нарушил Сафронов. Он посмотрел на часы и сказал:

– Эх, ребята, время уже клонит к обеду. Нам что-то надо поесть. Подождите, - спохватился он, - кажется, мне жена давала деньги на мясо, - и стал рыться в своих карманах.
– Куда же они девались? Неужели потерял?

Петька отвел в сторону глаза и певуче сказал:

– Товарищ Сафронов, ваши деньги у меня, возьмите, а то у меня карманы худые, могу потерять их.

Сафронов, сделав вид, что ничего особенного не произошло, весело проговорил:

– Ну что ж, если сумел их сохранить, то теперь на эти деньги должен нас накормить.

На одной из остановок Петька принес буханку хлеба, соленых огурцов, и мы все это съели с таким аппетитом, что остальные пассажиры тоже стали вытаскивать съестные припасы.

Когда со столика исчез последний огурец, Сафронов вытер руки и сказал:

– Ну вот, теперь другое дело, можно послушать и какую-нибудь музыку. Ты бы что-нибудь нам спела, Люся.

– А что вам спеть?
– спросила Люся.
– "Во поле березонька стояла" или "Налей, налей бокалы полней"?

– Нет, - сказал Сафронов.
– Ты нам спой про конницу Буденного. Люблю эту песню.

И Люся тоненьким голосом запела:

С неба полуденного жара не подступи...

А Сафронов набрал в себя воздуху и забасил:

Конница Буденного рассыпалась в степи,

За ними запели и мы, за нами подхватили пассажиры, и вскоре эта песня стала греметь на весь вагон, словно ее пела целая рота солдат.

В детприемник приехали вечером. Познакомив с дежурным, Сафронов пожал нам руки.

– Ну, вот вы и дома. Учитесь, чтобы лет через десять я встретил вас инженерами. Учтите: не ниже чем инженерами!

– А вы за это время не умрете?
– полюбопытствовал Петька.

– Сейчас нам некогда умирать, - ответил Сафронов, - кругом такие дела разворачиваются, только жить да жить.

Люся посмотрела на Сафронова и, вздохнув, сказала:

– А вы все-таки хороший, товарищ Сафронов.

– Ну уж!
– смущенно пробормотал Сафронов.

Он ушел, а мы еще стояли и смотрели ему вслед. Потом Люся мечтательно проговорила:

– Вот были бы все такие хорошие люди, как Сафронов, и мы стали бы жить хорошо! А может, и все такие, только мы сами бегали от них?

– Есть и плохие, - сказал Петька.

– Есть, конечно, - согласилась Люся.

В СОКОЛИНСКОЙ КОЛОНИИ И В РОДНЫХ МЕСТАХ

R НОВОЙ ЖИЗНИ

Итак, мы в детприемнике.

– Интересное заведение, - замечает Петька.
– Все вещи на ходу.

– Как это?
– спрашиваю я.

– А вот так: стоит, допустим, к этой шторке приложить небольшое усилие, и она сама побежит на базар.

Разговор происходит в красивом, увешанном разными картинами вестибюле. Здесь же прохаживаются еще два десятка таких же, как и мы, "вольноопределяющихся". Они так же, как и Петька, с большим интересом рассматривают шторы, стулья, этажерки. Некоторые из них даже прикидывают, сколько за ту или иную вещь могут дать на базаре.

Но вот в вестибюле появляется худенькая женщина в белом халате и объявляет:

– Вновь прибывших прошу в приемную.

Мы заходим в просторную комнату, оклеенную голубыми обоями. Посредине комнаты - стол, за которым сидит похожий на сельского писаря человек в очках. Волосы у него белые, подстрижены ежиком, под носом тоже маленький ежик.

– Подходи следующий, - то и дело говорит писарь и, посмотрев поверх очков на подошедшего, спрашивает фамилию, имя, отчество...

"Вольноопределяющиеся" стараются ему отвечать по-солдатски, залпом.

– Купцов Михаил Спиридонович, сын собственных родителей, образца тысяча девятьсот...

– Довольно, - останавливает его старик.
– Дальше мне все ясно. Следующий.

– Бунька.

– Что - Бунька? Это твоя фамилия?

– Как - фамилия? Так зовут меня пацаны.

– Я спрашиваю фамилию.

– Ах, фамилию! Так бы сразу и сказали. Подождите, я сейчас припомню.

– Хорошо, подойдешь после. Следующий!

К столу подходят два мальчугана, им лет по десяти.

– Я просил подходить по одному, - сердится старик.

– А у нас у обоих одна фамилия, - отвечают мальчики.

– Как - одна?

– Одна: Шпилька.

– Это же прозвище, а не фамилия.

– А другой мы не знаем.

Писарь озадаченно смотрит на них.

– Родителей помните?
– спрашивает он.

– У нас их не было, мы с малолетнего приюта.

– А после приюта что делали?

– Лазали по форточкам.

– А имена свои знаете?

– Знаем, - отвечает один из мальчуганов.
– Меня звать Мишкой, а его - Гришкой.

– Ну хорошо, тогда твоя фамилия будет Пионерский, а его Октябрьский. Запомнили?