Чтение онлайн

"Что это за комиссар появился в нашем селе?
– шушукаются люди.
– Да это, никак, Ванятка Остужев вернулся из комиссарского заведения?"

"Смотрите, каким раскрасавцем стал!" - ахают бабы.

"А сабля-то, сабля у него, что твоя икона блестит!" изумляются мужики.

А я задираю голову и будто не слышу их. Иду в сторону дедовского дома и, как рекрутский начальник Филька, командую себе: "Ать-два, ать-два"...

Я так размечтался, что даже не заметил, как мы прибыли в Мокшанку.

Когда въехали в обширный двор дяди Гордея, нам навстречу выбежала толстенькая подвижная тетя Матрена, сестра моей матери, жена дяди Гордея. Тетя Матрена окинула нас взглядом и, не дав опомниться, сразу сообщила:

– Гордюша, в деревне несчастье случилось.

– Что там еще случилось?
– с тревогой спросил дядя Гордей.

– Митька, Кузьки Косого сын, чуть не задохнулся в бане, еле откачали.

– Вот и хорошо, пусть следующий раз без креста не заходит в баню.

Тетя Матрена, видя, что ее сообщение на мужа не произвело никакого впечатления, с сияющим лицом и распростертыми руками кинулась ко мне.

– Миленький, родненький, птенчик ты сестричкин!
– защебетала она.

Но, увидев на моих ногах валенки, она поперхнулась, и ее круглое лицо сразу вытянулось.

– Ой, баран ты пустоголовый, - взвыла она волчицей на дядю Гордея.
– Этим валенкам по дому износа еще не было бы, а ты отдал! Скоро рубашку свою отдашь людям!

– Бог велит все напополам делить, - ответил дядя Гордей и повел нашу Буренушку в сарай.

Когда тетя Матрена взглянула на Буренку, ее лицо опять сделалось добрым, и она повела меня в дом.

В Мокшанке мы с дядей Гордеем пересели на легонькие саночки и покатили дальше. Ехали мы среди одинаковых снежных холмов. Я сначала разглядывал их, а потом заснул. Только я закрыл глаза, передо мной, как живая, предстала тетя Дуняша.

"Ну что, басурманчик?
– сказала она.
– Теперь уж можно лететь в гости к белокрылым чайкам".

"А крылышек-то нету у нас", - говорю я.

"Как нет! А это что?"

И правда, за моей спиной вдруг раскрываются, как у воробья, два сереньких крылышка. Захлопали они, подняли меня вверх и понесли, понесли куда-то.

"К солнцу, к солнцу держитесь, детки!" - размахивая белыми лебедиными крыльями, кричит нам с Андрюшкой тетя Дуняша.

Но вдруг нам путь преграждает какое-то чудовище.

У него волосы и стан женский, а морда как у собаки.

"Моряна, Моряна это!
– кричит снова нам тетя Дуняша. Она проглотила моего батюшку. Держитесь, дети, не опускайтесь на землю, летите прямо над ее головой. Смелых людей боится Моряна".

Но при виде этого чудовища у меня подсекаются крылья, и я лечу кубарем вниз.

"Басурман, басурман!" - каким-то страшным голосом кричит сверху тетя Дуняша.

Я открываю глаза, а кругом уже тьма, хоть глаза выколи, ничего не видно.

– Басурман, ты спишь, что ли?
– кричит дядя Гордей.
– Будет дрыхать, чай, ты не медведь. Вон уже город видать.

– Где?

Я посмотрел и увидел вдали много огней.

В ГОРОДЕ

В тот час, когда обычно бабушка нам таинственно сообщала, что возле нашего дома уже ходит бездомница-дрема, и нас, малышей, торопливо укладывала спать, санки дяди Гордея, выскочив из узких желобов-переулков, покатились по широкой, залитой электрическим светом улице, гомонившей, как деревенская изба во время сходки.

– Это город, - сказал дядя Гордей.

– Вот он какой ди-и-ивный!

Я с изумлением глядел во все стороны и не знал, на чем остановить свой взор. Вдруг мое внимание приковала высокая дощатая вышка с грибообразной крышей, упирающейся в самое небо. Под этой крышей, поглядывая вниз, медленно расхаживал человек, словно раздумывая, прыгать ли вниз, или еще подождать. Я так засмотрелся на этого человека, что у меня с головы свалилась шапка.

– Ты что голову-то задрал?
– приостанавливая коня, сказал дядя Гордей.
– Чай, каланча не свечка божья, али, кроме нее, интересного тебе мало?

И правда, кругом было столько интересного, только успевай глядеть да удивляться. Мимо нас величаво плыли высокие серые дома, похожие на сказочные дворцы.

Проносились с точеными и расписными спинками легонькие саночки; фыркая, пролетали с губастыми колесами машины, оставляя на снегу замысловатые узоры. А по узким дорожкам, притиснутым к домам-великанам, как в базарный день по нашему большаку, бесконечным потоком шли люди, странные, не похожие на наших мордовских мирян. И чем дальше мы углублялись в город, тем было их больше и больше. "Откуда они берутся?" думал я. Словно где-то недалеко находился людской муравейник и вот из него нескончаемой вереницей текли и текли люди.

Я очень был удивлен, когда увидел без стеснения расхаживающих под руку девок с парнями. Таким девкам в деревне обязательно бы всыпали, а здесь они ходили без боязни, и на них никто не обращал внимания.

– Дядя Гордей, посмотри-ка на девок-то, - закричал я, - и не боятся, что за бесстыдство у них выдерут косы.

– Ты лучше присмотрись, какую одежду здесь носят, - сказал дядя Гордей.

И правда, одеты все были по-чудному, не по-нашему.

Мужики шли в узких, сшитых в дудочку пальто, каких у нас не надевали даже для смехотворства в святочные вечера, а женщины носили до того коротенькие юбки, что они даже не прикрывали колен. Но еще больше я был удивлен, когда заметил, что многие из них были подстрижены под горшок. Я знал, что в нашей деревне косы отрезали только колдуньям и блудням. Если какая-нибудь баба лишалась косы, то ее больше не считали бабой, а здесь...

– Дядя Гордей, за что им отрезали косы?
– спросил я.

– Кто им отрезал? Сами себе оттяпали.

– Сами себе? А на что им понадобилось отрезать-то?

– Ох, и глуп ты, басурман! Я в твоих годах не только знал, о чем думают люди, но знал, какие они сны видят. Почему у бабы ум короткий, знаешь? Потому что волос длинный. Стало быть, поэтому и отрезали.

– Чтобы ум прибавился?

– Конечно, - с хитренькой улыбкой сказал дядя Гордей.

– Дядя Гордей, а если бы совсем наголо остриглись эти бабы, то они еще стали бы умней?

Но дядя Гордей не слушал, он, тяжело вздыхая, смотрел на острый серп луны и мычащим голосом говорил:

– О господи! Серебряное создание, пусть тебе будут кверху рожки, а мне богатство да здоровые ножки.

А я размышлял: как вырасту большим, обязательно буду ходить стриженым или лысым сделаюсь. Вон у дьякона Онисима, говорят, лысина больше головы, поэтому, наверное, он так мудро лопочет, что его никак не поймешь.

– Стой же, окаянный!
– кричал дядя на своего коня.
– Куда прешься на тротуар? Ишь, непривычен еще к машинам, ить как прядает ушами.