Чтение онлайн

Не тряси ты красной сосенушке головушку.

Мастерица бабушка петь песни. Она уже старая, но ни одна свадьба без нее не обходится. Недаром в деревне говорили:

"На свадьбе ли Паньчиха песни запоет - старики запляшут, на похоронах ли завопит - каменный заплачет".

А когда бабушка затягивала, бывало, "Удалую" про мужицкого царя Пугачева:

Ой в бору, в бору ветер сосны гнет,

По Мокше-реке повалил народ,

Там полки идут да царя ведут,

А царя зовут Пугачев-казак,

даже дедушка становился добрее. Он выпячивал грудь колесом и, как кочет, расхаживал по избе.

А здесь не то что песни - хорошего слова никогда не услышишь. Хозяйка только и знает ворчит да ругает меня. А когда она перестает, разевает рот ее кривоногий пузан.

– Эх, сквозь землю, что ли, провалиться, - говорил иногда я, - или завязать глаза и убежать из этого дома неведомо куда!

Мне так хотелось поговорить с кем-нибудь! Но с кем поговоришь? Кругом живут русские, а я не знал их языка. Я, конечно, и на руках бы сумел рассказать, что накипело у меня на душе, да тетя Домна не только не разрешает ходить к русским, но и пугает, говорит, что русские прямо без соли могут меня съесть, что они так и смотрят, где бы мордовского мальчишку поймать.

Напротив дома, где я жил, находилась школа, и оттуда почти каждый день доносилась песня. Я запомнил мотив, но слова для меня были загадочными, а очень хотелось узнать и разучить их, поэтому я решил во что бы то ни стало научиться говорить по-русски.

Но легко сказать - научиться, а как? Вон соседи языками, словно цепями, молотят. "Может, у русских языки тоньше, чем у мордвов?
– думал я.
– Может, действительно, как говорится в сказке, надо пойти к кузнецу, чтобы он подточил его?" Однажды я спросил у старичонки мордвина, забредшего по каким-то делам к моей хозяйке, как можно научиться говорить по-русски.

– Как!
– почесав розовую лысину, сказал он.
– А видел, как куры клюют зернышки?

– А как же, я каждый день их кормлю, у тети Домны их полный сарай.

– Они же не ворохами клюют, а по одному зернышку. Вот и ты хватай по словечку и научишься.

– Я уж пробовал и по одному и дюжинами их хватать, но из моей головы они, будто из трубы, сразу вылетают. Да пока выговоришь какое-нибудь слово, так и следишь, чтобы язык не вывихнуть.

– М-да. Ну, коли память у тебя коротка, надо тебе, сынок, сахару побольше есть. Сахар для укрепления памяти самое хорошее средство.

Около недели я поглядывал на хозяйский сахар, закрытый в шкафу, и вот наконец у меня в кармане лежали целых три куска, каждый из них величиной с кулак.

Дело оставалось только за русскими словами. Как раз перед сном до моего слуха донеслись слова соседки, которая орала на весь двор:

– Обманули меня, обманули эти нэпманы - заместо простыни детскую пеленку всучили, окаянные!

Из этого набора слов я уловил всего три: "обманули", "пеленку", "окаянные". Я несколько раз повторил их, чтобы они не улетучились из головы. Для закрепления в памяти съел три куска сахару и лег спать, но наутро этих слов в моей голове как не бывало.

ПИСЬМО

Как я уже говорил, тетя Домна на целый день закрывала меня. На улицу я выходил только по утрам и вечерам, да и то лишь по надобности. Однажды в обеденное время, когда я обычно кормил ребенка, по кухонному окошечку кто-то постучал.

"Не воры ли?" - подумал я.

Тетя Домна мне ежедневно напоминала о ворах. Но вслед за стуком послышался тоненький голосок:

– Домна патяй! *

"А может, и правда воры пришли? Они ведь не только по-девичьи, даже по-кошачьи умеют кричать", - уже не на шутку тревожась, размышлял я.

– Кто там?
– как можно дальше держась от окна, крикнул я.

– Это я, Оленка, - по-эрзянски бойко ответила девочка.

– Какая Оленка?

– Ну какая, самая настоящая, бывшая тети Домнина нянька.

– А кто тебя знает, может, ты совсем не Оленка, а всамделишный мужик, вор.

– Ну посмотри в окно, коли не веришь, - обиженно пропищал ее голосок.

– А как я посмотрю, ежели окно замерзшее?

– А ты подуй, и растает.

Мы с двух сторон стали дуть на стекло. И вскоре через протаянный глазок я увидел закутанную в несколько шалей моего же возраста курносенькую девчонку.

– Ну, теперь видишь?
– спросила девочка.

– Вижу.

– Я тебя тоже вижу.

– Зачем нужна тебе тетя Домна?
– спросил я.

* Домна патяй - тетя Домна.

– Я хотела узнать, может, ей нужно полы вымыть. Я ведь за это совсем недорого беру.

– А сколько берешь?
– полюбопытствовал я.

– А сколько дадут.

– И за это самые настоящие деньги дают?

– Конечно, - говорит девочка.

– И за эти деньги ружье можно купить?
– не унимался я.

– Если их хватит на ружье, то, конечно, можно.

– Вот здорово! А я все время тете Домне за так мою пол.

Лучившиеся до этого глаза девочки сразу потухли.

Она потеряла интерес ко мне. Девочка еще постояла немного и сказала:

– Ну, ежели ты моешь, тогда надо бежать, мамка, наверное, заждалась меня.

– Подожди маленько, чай, мать без тебя не умрет, - сказал я, боясь сразу упустить свою собеседницу.

Но мои слова так глубоко задели девочку, что на ее глазах тут же навернулись слезы.

– А ты откуда знаешь, может, она умерла? Мать-то у меня больная. Когда ухожу, она всегда прощается со мной.

Я, облокотясь на подоконник, ковырял ногтем снег на стекле, а девочка за окном шмыгала носом.

– Ты родственником, что ли, приходишься тете Домне? немного погодя спросила девочка.

– Не, я нянька, но скоро уйду. Вот приедет муж тети Домны, поведет меня учиться в комиссарское заведение.

– А как тебя звать?
– спросила девочка.

– Ваняткой.

– Тебя из деревни привезли?

Я рассказал ей, как я попал в город.

– Эх, Ванятка, Ванятка, - будто взрослая, сказала Оленка, - обманули тебя. У тети Домны нет никакого мужа, он год тому назад умер. Если думаешь, я обманываю, тогда спроси у соседей, они все хорошие люди, соврать не дадут.

И она стала рассказывать, какие люди живут в нашем дворе. Оказывается, соседи не трогают мордовских ребят, Оленку даже жалели, когда она была нянькой у тети Домны. И еще я узнал от нее, что в городе совсем не было никакого комиссарского заведения. Мы разговаривали до тех пор, пока Оленка не замерзла. Расстались мы с ней друзьями. Оленка обещала навещать меня каждый день.