Чтение онлайн

На другой день, как только мне удалось вырваться на двор, я старался все время крутиться около русских. Розовощекий мальчик пристально смотрел на меня и, закатываясь от смеха, что-то кричал, и так складно кричал, что его слова мне запомнились сразу.

При первой же встрече с Оленкой я решил блеснуть знанием русского языка.

– Ваня, Ванятка!
– закричала она.

– Мордвин - сорок один, мордва - сорок два, - радостно ответил я.

Оленка раскрыла рот и долго смотрела на меня, потом сказала:

– Кто тебя научил этим словам?

– Сам научился, - не без гордости сказал я.
– Услыхал от мальчишки и научился.

– Больше не повторяй их. Так только дразнят нас.

Оленка наставляла меня, будто мать. Хотя она была девчонка, я ее слушал. Мне она казалась очень умной.

Однажды она явилась ко мне с букварем под мышкой.

Я думал тогда: "Если человек умеет читать книгу, значит, он очень умный".

– Неужто ты читать умеешь?
– спросил я Оленку.

– Умею, - без хвастовства ответила Оленка.

– Небось обманываешь.

– Нисколько не обманываю. Если хочешь, послушай.

И она, точь-в-точь как наш дядя Васяня, по складам стала читать.

– Вот здорово!
– удивлялся я.
– И писать умеешь?

– Ольга Петровна говорит, грязно я пишу.

– А кто такая Ольга Петровна?

– А вот напротив живет, учительница. Я когда здесь жила, она меня и научила.

– Она самая настоящая учительница?

– Самая настоящая.

– Если она живет в нашем дворе, то почему же я ее не видел?

В деревне говорили, что голова ученого светлая, и мне представлялось, что от нее должны исходить лучи, как у бога, каким его рисуют на иконах. Но в нашем дворе я не видел ни одного человека со светящейся головой.

"Эх, был бы я тоже ученым, - думал я, - сел бы сейчас и такое письмо накатал бабушке, что дяде Васяне на неделю хватило бы читать. И про тетю Домну написал бы, и про пузатого кривоногого мальчишку ее, который по ночам спать не дает мне, про все бы написал".

– Оленка, а ты письма писать тоже умеешь?
– спросил я.

– Бабушке уже четыре письма написала, - похвалилась она.
– Если бы она не умерла, еще бы написала.

– Олена, напиши и моей бабушке, страсть как о ней я соскучился.

– Только ведь я очень долго пишу.

– Пусть, пусть, только напиши, - просил я.

– Ну ладно, - согласилась Оленка.
– Завтра принесу бумагу, карандаш, и будем писать.

– Только не забудь написать, как хозяйка лупит меня, и про ее горластого не забудь.

– Уж что будешь говорить, то и буду писать.

Следующего дня я ждал, как арестант часа своего освобождения. Работу, которую мне давала хозяйка, я исполнял старательно, на побои не отвечал воплями.

"Бей, бей, все равно последний раз, - шептал я, - завтра укачу от тебя, пусть потом хоть лопнет от крика твой кривоногий". Я размышлял: как только Оленка напишет о моих горестях, здешние почтальоны наше письмо привяжут к хвосту сороки, а долго ли сороке отмахать до нашей деревни; там уж наш почтарь Евсейка письмо не задержит. Придет к бабушке и скажет: "Получай весточку от внука, сорока на хвосте принесла".

Дядя Васяня прочтет письмо, бабушка ахнет и скажет: "Сейчас же поезжайте за парнишкой в город!" "Ну, конечно, - уверяю я себя, - все бабы заголосят и непременно уж кого-нибудь пошлют за мной".

"А вдруг да и не приедут?
– приходит мне мысль ночью. Может, отправили меня сюда, потому что я некрещеный? Наши мужики не раз кричали: "Этого некрещеного выкинуть надо из дома!" И дедушка не раз говорил: "Басурмана куда-нибудь определить, что ли, надо, а то скандал прямо из-за него получается".

От этих мыслей меня берет дрожь, и я стараюсь отогнать их прочь.

Но вот снова полуденное время, ребенок спит в качке, хозяйка на базаре торгует требухой, а я стою у кухонного окошечка, оно заранее мной очищено от льда и снега.

Наконец появляется Оленка.

– Ванятка, а где же мы писать-то будем?
– спрашивает она.
– Не кричать же мне все время.

Этот вопрос меня ставит в тупик. Как же я об этом не подумал?

Я мечусь по дому с надеждой найти какую-нибудь лазейку, чтобы протащить в дом Оленку, но мои поиски не приводят ни к чему, двери закрыты на крепкий замок.

– А разве за иконой в углу тетя Домна не оставляет теперь второго ключа?
– спросила Оленка.

Я пододвигаю стол к переднему углу, лезу за икону, достаю несколько ключей. Через окно их показываю Оленке:

– Который от дверей?

– А вот этот, с тупой бородкой, подсунь мне его под дверь в сенках.

И вот уже Оленка сидит рядом со мной за столом и смотрит на меня.

– Чего смотришь?
– спрашиваю я.

– Говори, чего писать-то.

– Чего писать?

Я упорно думаю, но только что толпившиеся в голове мысли куда-то бесследно исчезли, не могу вспомнить даже первого слова, от которого бы все пошло и поехало.

Но, кажется, из самой глубины души у меня вырывается:

– Бабушка, здесь меня бьют и мучают.

Из глаз сразу катятся слезы, подтверждающие правильность сказанных слов.

– Так сразу нельзя, - говорит Оленка, - надо сначала с поклонов.

Начинаю диктовать Оленке:

– И еще шлю низкий поклон опоре дома нашего Павлу Филипповичу, дедушке Паньке...

В этот день Оленка написала только поклоны.

На следующий день, когда Оленка опять со своими бумагами устроилась за столом, я диктовал: "Бабушка, может, потому меня выпроводили из дому, что я некрещеный, а разве я виноват, что меня матушка не носила в церковь?"

– Подожди, - сказала Оленка, - чай, я не машина. Ишь ведь, как затараторил, поди за тобой успей!

Я с большим любопытством смотрел, как Оленка мои слова превращала в какие-то петельки, крючочки и круглешочки, словно она из моих слов вязала кружева.

"Как в этих закорючках разбираются люди?" - думал я. Научусь ли когда-нибудь я тоже писать, как Оленка? А очень хотелось бы научиться!

– Дальше что писать?
– говорит Оленка.

А дальше и сам не знаю, что.