Чтение онлайн

– Он не дает тебе забыть, и тебя, дурака, это радует! – выпалила Женя сердито. – Ри, ну зачем? Ты все равно никогда не забудешь ни Камита, ни Матиса, потому что невозможно забыть любовь. Ты никогда не забудешь вашего расставания с Матисом. Зачем лишний раз растравлять свои раны?

– Чтобы помнить, – просто ответил Риэль. – Помнить не как прошлое, а как реальность. Я не могу иначе. Вот тюрьму я бы хотел забыть, и даже, наверное, забуду. Это делал не я, это делали со мной. Я бы и тех разбойников постарался забыть, если бы они не убили Камита. Я думал, ты понимаешь.

– Нет, Ри. Я тебя не понимаю. Только какая разница?

Не отрывая лица от ее плеча, Риэль помотал головой.

– Никакой. Потому что ты, не понимая, не судишь. И… Женя, ты, пожалуйста, иногда зови меня так… Последним по имени меня называл Камит. Я уж и забыл, как оно звучит. Я очень люблю тебя, Женя. Ты даже не представляешь, как.

Отчего же. Женя очень даже представляла. Что же другое позволило менестрелю, никак не обладавшему железной волей, ничем не выдать ее под пытками? От искушения он мог бы удержаться, соблазн мог бы игнорировать, со страхом сумел бы справиться, но в пыточной героев нет. Кто угодно сломается. А он не сломался, чем потряс даже видавшего виды Тарвика.

Вместо ответа, Женя прижала его голову еще крепче. Ох, Хайлан, вот был бы здорово, если б ты умер своей смертью. От апоплексического удара, например. Или бы жена тебя отравила, чтоб ты от нее по мальчикам не бегал. Пусть ты помог нам – а ты помог, не побоялся всемогущей Гильдии, ты и вправду бесстрашен, только все равно: никакая твоя помощь не искупит того, что ты делаешь с Риэлем. Любишь, но для себя, а не для него. Так, как он, ты все равно не сумеешь.

Тарвик поежился. Единственное напоминание о «тройке» у него заключалось в том, что он начал остро чувствовать холод. Прочие хвори ушли бесследно. Первые полгода он шел медленно, осторожничал в еде, а сейчас ничего, резво топал, успевал сбегать в лес с арбалетом, чтоб обеспечить всех, а прежде всех себя, ужином, жрал все подряд с отличным аппетитом, ни спина больше не болела, ни легкие не беспокоили, только вот мерзнуть стал. Сам он едва замечал свою новую особенность, не считая ее чем-то стоящим внимания. Становилось холодно – надевал куртку, носил свитер грубой вязки (на другой денег не нашлось), ночью стремился подкатиться к кому-то под бочок и посоветовал Риэлю купить палатку раньше, чем Риэль сделал бы это сам. Зато и таскал палатку Тарвик.

Наглые менестрели пели баллады о возвращении Джен Сандиния, но оглядывались: нет ли стражи поблизости, не ошивается ли маг и вообще… А стража, случалось, эти баллады слушала и денежки в раскрытый футляр бросала. Шутник Риэль тоже сочинил пару песен – для себя и для Жени, правда, очень лирических, очень поэтических, услышать в них крамолу мог, наверное, только особо ненавидящий Джен Сандиния человек… а таковых вроде не наблюдалось. Гильдия смирилась. Делать было нечего, даже если прямо здесь, на рыночной площади, удавить рыжую девицу со знаком Гильдии менестрелей на запястье, ничего не изменится. Надежда уже пришла в мир, и магам остается только скрипеть зубами и искать обходные пути борьбы. Почему автоматически приход Джен Сандинии (почти явление Христа народу) означал утеснение именно Гильдии магов, а не королевской власти, скажем, или, к примеру, снижения налогов, не знал никто. Наверное, даже Кастин. Наверное, даже Райв. Женя не интересовалась. Ей было куда важнее, что их оставили в покое, и если стража интересовалась, кто они такие и куда идут, то только потому, что положено было по службе. Как-то их даже доставили в участок для проверки личностей, но заинтересовали их не Женя с Риэлем, а Тарвик. Так уж случилось, что старательный стражник вспомнил, что кто-то похожий когда-то давно был в розыске. Их заперли в деревянной клетке и продержали там целые сутки, впрочем, не грубили, выпускали в туалет, и только Тарвика водили под конвоем, кормили незатейливо, но сытно и просили спеть чего-нибудь. Жене даже подумалось, что они нарочно проверяли так долго: ну разве плохо на халяву послушать самого Риэля? Да и эта рыженькая ничего из себя, есть на что приятно поглядеть, ну и мурлычет там чегой-то…

Личности Жени и Риэля были подтверждены быстро, а с Тарвиком возникли проблемы: если он тот самый Ган, которого клеймили, но потом король его амнистировал, то где клеймо? Ты хочешь сказать, тать и вор, что магия может убрать клеймо? Выжженное клеймо? А, только по королевскому прямому указанию…

Выпустили их без извинений, тут это не было принято: за что извиняться – что службу бдительно несут? Ведь никак не обижали, не грубили и вообще Женю яблоками угощали, мелкими, но сладкими, как пастила. Риэль отнесся к аресту философски: не первый раз, да и не последний, в морду даже Тарвику не давали, а менестрелям вообще от стражи нечасто достается, если, конечно, самому не просить. Что греха таить, спьяну и не то бывает. То есть бывало.

Женя знала от Симура, что до ее появления Риэль пил заметно больше, и хотя в драки ввязывался крайне редко по причине неистребимого своего миролюбия, случалось, что попадал в кутузку на срок «пока не проспится». Да и то редко, потому что он, при кажущейся общительности и приветливости, был все же одиночкой, выпить в компании мог, и даже изрядно, но не до безобразия, а надираться всерьез предпочитал наедине с собой – либо в комнате в гостинице, либо в чистом поле, прихватив с собой бутылку чего покрепче. Да и Женя, бывало, останавливала его во время повальных пирушек во время и после состязаний. Она не то чтоб спасла Риэля от алкоголизма – тоже не великая редкость среди менестрелей, но кто знает, что было бы с ним дальше.

Риэль посмотрел повнимательнее в спину Тарвика и озабоченно покачал головой. Заметил, что тот мерзнет даже в куртке. Женя, правда, тоже замерзла. Они опять забрались в северные края поближе к зиме, а все потому, что некий владетельный барон пригласил Риэля и его подругу выступить на свадьбе дочери и посулил такие деньги, что Риэль и Женя, переглянувшись, согласились. Менестрелей не обманывали, может, просто потому что к обманщику даже просто по дороге заходили неохотно, да и слухи о скупости расползались не только в среде музыкантов. Обжуливать менестрелей считалось у знати чем-то неприличным. Конечно, если менестрель был нерадив или вел себя нехорошо, то могли и вовсе не заплатить, да только среди тех, кто удостаивался специального приглашения, таких не обнаруживалось. А они даже аванс получили, доехали до города дилижансом, а вот нанимать коляску, чтоб доехать до имения, не стали – дорогое удовольствие. Да и пройтись перед выступлением Риэль любил. Природа его действительно вдохновляла. Они немножко сбились с пути, решив срезать петляющую дорогу, не заблудились, но до ночи не успевали. Лишняя ночевка в лесу их не смущала. Места были спокойные, потому как барон был человеком сурового нрава и разбойников в своих владениях искоренял беспощадно. Стража за каждого отловленного головореза получала не только денежный приз, но и бочонок вина (плохого, конечно, для челяди, зато дармового), а головорезы получали на полную катушку: и позорный столб, и публичную порку, и каторжные работы либо отсечение руки. На выбор. И что удивительно, почему-то все выбирали каторгу, хотя и знали, что со здешних рудников не убегал еще никто и никогда. По словам всезнайки Тарвика, барон был и справедлив, с короля, видно, пример брал: с каторжниками обращались строго, но не жестоко, кормили нормально и честно выпускали по отбытии срока.

Здесь пенсию назначали даже тем инвалидам, которые стали безрукими по приговору суда. Может, потому что за тяжкие преступления вовсе не руку отрубали, а голову. Пенсия была, конечно, мизерная, однако всяко лучше, чем ничего. А вот в случае Тарвика – не полагалось, потому что руку ему парализовали не по суду, а при задержании, значит, сопротивление оказывал – сам виноват. Посвящал ее во все эти тонкости именно Тарвик, а Риэль тоже порой головой покачивал, узнавая что-то для себя новое.

– Привал, – объявил вдруг Тарвик. – Здесь гарта есть, будет костерчик, погреться хочется. И не надо сверлить мне спину сочувственными взглядами. Может, и это пройдет. Я знаю, что вам не холодно…

– Мне – холодно, – возразила Женя. – Погодка та еще.

– И мне не жарко, – скидывая рюкзак, согласился Риэль. – Нет, ну до чего легкие футляры делают эльфы… Как они доводят дерево до такого состояния – и прочное, и легкое…

Тарвик уже возился с палаткой. Женя наломала гарты, выбирая засохшие веточки. Просто магический кустарник: расползается хуже сорняка, при этом ветки регулярно засыхают, новые отрастают – раздолье для бродяг. И ломается легко, можно даже без ножа обойтись. Риэль развел огонь, и Женя занялась женскими хозяйственными делами: начала разогревать остатки купленного в городе мясного пирога, кипятить чай, доставать кружки. Всегда ненавидела кухню и терпеть не могла ухаживать за гостями, а тут делала это с удовольствием. Разве это не признак счастливой жизни, когда мелкие хлопоты – и те в радость?

Барон оказался чересчур уж владетельным: замок его был даже не велик – огромен, и, как все огромные строения, весь пронизан сквозняками и промозглой сыростью. Наверное, даже в его личных покоях было не особенно уютно. Но им отвели не особенно большие комнаты, которые было куда проще прогреть. Комнат было две – спальня и гостиная с камином и диваном, который достался Тарвику. Постельное белье и одеяла им дали без разговоров: ну, раз у приглашенных менестрелей имеется спутник, пусть поживет, не объест, только чтоб носа не казал на господскую половину, ел на кухне или прямо в комнатах. Сказано это было прямо, Тарвик разумно не выказал никаких обид и послушно не казал носа. Свадьба была даже не русская, когда деревня неделю пьет: здесь гуляли десять дней по какому-то старинному обычаю. Кроме Риэля и Жени, был приглашен Гартус. Группа бродячих акробатов, жонглеры, фокусники, два небольших оркестра сменяли друг друга во время танцев, а вот за обедами-ужинами работали менестрели. Какой бы скотиной ни был Гартус, вкалывал он честно, сменяя даже Женю, чтобы она не сорвала голос. А может, сказывалась гильдейская солидарность: ведь она была уже не ученица, она была своя, а своих подставлять было нельзя. К тому же Женя польстила его самолюбию, сообщив, что петь в очередь с великим Гартусом – просто немыслимая для нее честь, и он смягчился, даже не очень пакостничал, но к Риэлю все равно вязался, а тот все равно не реагировал.

Помимо обещанной хозяином платы перепадало и от гостей: мужчинам – за талант, Жене – за красоту, потому что рядом с этими двумя она была… ну все равно что какая-нибудь ресторанная певичка по сравнению с Монтсеррат Кабалье. Вроде тоже звуки издает и не фальшивит, а сравнивать даже и в голову не придет.

Риэлем тоже можно было любоваться. Вроде бы он ничего не делал, чтоб стать покрасивее, разве что рубашка была не простенькая, а из переливающейся черно-серебряной ткани, и штаны были не из простой холстины, а тонкого сукна, но когда он выходил к своему месту, сдержанно кланялся слушателям (рубавшим в это время какие-нибудь деликатесы), присаживался на высокий стул, ставил ногу на скамеечку и склонялся над виолой, жевание прекращалось даже до того, как он брал первую ноту. «Красив же, собака, – ворчал недовольно Гартус, – вроде и незаметен, а как умеет себя подать… И ты ведь такая же… Парочка!»