Чтение онлайн

Мы подъезжаем к зданию СК, и меня вытаскивают из машины почти как может сделать любящий муж со своей любимой женой, а именно: показательно галантно помогают выйти, придерживая за руку, нежно улыбаются, но то, с какой силой рука впивается в мою, и с какой грубостью тянет к себе — ясно показывает реальное положение вещей.

Я в тюрьме.

До кабинета следователя мне не сказали ни слова, а я почти не дышу, судорожно рассматривая антураж.

Спустя пару минут я уже вхожу в кабинет, где пахнет табаком и чем-то сальным, при том при всем, что антураж довольно дорогой. Мебель дубовая, стулья кричаще-помпезные, как для работника правоохранительных органов.

— Владислав Петрович, здравствуйте, а вот и мы, — лучезарно улыбается Кирилл, когда нам навстречу поднимется тучный мужик за пятьдесят с наполовину седой головой, но при этом борода черная. Смотрится максимально странно. Отвратительно.

И в темных глазах нет и намека на совесть. Угловатые черты лица далеки от приятных или хотя бы сносных.

Пренеприятнейший тип в неопрятной мятой одежде.

— Кирилл Эдуардович, дорогой, сколько лет, сколько зим? — он протягивает ему руку, а потом переводит мутный взгляд на меня. Оценивающий, цепкий.

Почему мне кажется, что здесь давно уже все обсудили? И что цепной пес моего мужа точно знает, что сделать для того, чтобы утопить всех нежелательных людей в окружении Верховцева?

— Много-много, дорогой, но вот мы и здесь. Готовы к плотной работе. Прошу любить и жаловать мою красавицу-жену Яну, — рисуется мною, вытягивает руку и водружает меня на воображаемый пьедестал.

— Очень приятно, Яна. Наслышан о вас, и со своей стороны хочу сказать, что все, что о вас говорили, было преуменьшением. Вы невообразимая красавица, я буквально ослеп от вашей сногсшибаемости, — прибавляет лесть ненужными комплиментами, от которых начинает мутить. Я киваю в ответ, но ничего не произношу.

Ни звука.

— У Яны ПТСР, прошу понять и простить. С учетом ситуации, это меньшее из зол, сам понимаешь, — Кирилл меня обнимает, и я отталкиваю его в присутствии чужого человека.

— Что ж, приступим. Я подготовил документы, все как было оговорено. Яна, вам достаточно только прочитать и подписать.

Я сажусь на стул, и мне суют ручку с листком. Мелким шрифтом там написаны… мои показания. Достаточно только бегло посмотреть, чтобы понять: я это не подпишу никогда. Ни за что.

Вот только моего согласия может не потребоваться, потому что Верховцева остановить невозможно.

Внутренности вращаются на вертеле, когда я вчитываюсь в написанное.

“Украл… удерживал против воли, совершал насильственные действия сексуального характера”.

Буквы медленно расплываются. да не может быть, что он решил все это осветить таким образом не может быть.

Я поднимаю отчаявшийся взгляд и шепчу:

— Я это не подпишу. Ни за что и никогда.

Отшвыриваю от себя бумиаги, и они разлетаются на пол под тяжелый вздох моего мужа и довольно потрясенный взгляд следователя.

— Яна хотела сказать, наверное, что надо что-то дополнить, да? — тяжелая ладонь плавно опускается ко мне на поясницу, надавливает, намекая на то, что именно мне надо было бы сделать сейчас.

— Нет, я хотела сказать именно то, что и сказала. Я не подпишу это, потому что меня никто не крал и не принуждал ни к чему, и уж тем более не совершал насильственные действия сексуального характера, — голос дрожит, но я уверенно заявляю правду, пусть и покрылась коркой льда от увиденного в глазах Кирилла.

Он меня убьет.

Но я не подпишу приговор Давыдову.

Верховцеву придется расписаться за меня, если он такой умный.

Я резко встаю и и направляюсь к выходу, но меня настигает Верховцев, до боли впиваясь в спину, и толкая меня к закрытой двери.

— Мы поговорим и вернемся позже. Всего доброго, — прощается без тени доброжелательности. — А с тобой мы поговорим дома, Яна, — рычит мне в ухо, после чего дергает ручку двери и хватает меня за талию, выталкивая из кабинета следователя.

ЯНА

Я предчувствую плохое, когда мы выходим из здания СК, предчувствую, ощущаю злобные вибрации, которые волнами исходят от Верховцева. Он тащит меня к машине с застывшей улыбкой на лице, а когда мы оказываемся рядом с ней, он замахивается и ударяет меня по лицу. Наотмашь.

Боль мгновенно расползается по лицу, разнося по искаженной коже красную сеточку проступающего синяка. Я точно знаю, что завтра там будет синева, как и обычно бывало ранее.

Разве что чаще мой муж обходился синяками по всему телу, мастерски маскируя отметины так, что никто, кроме него, не смог бы заметить. Но он умело надавливал именно в болезненные места, чтобы причинить мне еще больше боли.

— В машину, быстро, — коротко командует он, рывком открывая дверь. Я прижимаю похолодевшие ладони к пульсирующей скуле и не смотрю на мужа. Не могу и не хочу. Тяжело дыша, я сажусь в машину, хоть на самом деле надо было бежать без оглядки, но мои ноги словно превратились в вату. Это бессмысленно, все бессмысленно.

Дома он меня убьет, если я ничего не сделаю. Никогда еще он не был настолько зол.

Следом в машину садится Кирилл, хватает меня за руку и тянет к себе.

— Дома я поговорю с тобой как следует, а пока ты будешь ехать с осознанием, что завтра проснешься с болью во всем теле. Уж об этом я побеспокоюсь, любимая моя, — всматривается в меня диким взглядом, лишенным всего человеческого.

Я дрожу и ощущаю, как боль становится еще сильнее, пульсация расползается аж до уха, я одна боль в каждой клеточке собственного тела.

Проворачиваю в голове дальнейший план, и начинаю смутно осознавать, что выпрыгнуть на ходу из машины не такая уж и плохая идея, на самом деле. Даже если покалечусь, хотя бы попаду в больницу, а не домой к этому уроду.

Когда-то он говорил, что его дом — его крепость, самое надежное место в мире. И если ему надо будет, то он может там забаррикадироваться на несколько месяцев. Там самый безопасный объект, где Верховцев чувствует себя в своей тарелке.

У него даже все бумаги, касающиеся работы, не находятся в главном офисе, а тут, в кабинете, который оснащен получше, чем хранилище банка.