Чтение онлайн

— Я тебя проучу!..

Андреас отошел задумчиво и спокойно, отрешенно как-то. Но какой-то сковывающий испуг вызвала у свидетелей эта странная сцена. Однако матери Андреаса ничего не рассказали, только кто-то посоветовал ей однажды приглядывать за сыном. Но она и так, что называется, тряслась над ним. Андреас об этом случае ничего матери не говорил…

Когда отец его совсем одряхлел и было ясно, что старик заброшен и несчастен, Андреас стал навещать его. С отцом Андреас был терпелив и ласков; отец не видел, не замечал, что сын болен. Теперь отец не был хозяином в своем доме и зависел от небрежной и грубой служанки, которая порою даже не давала труда себе накормить старика. Несмотря на дряхлость, Элиас мог рассуждать разумно, но с этим эгоизмом, свойственным часто старикам и старухам, полагал, что ничем в своей жизни не заслужил подобного несправедливого обращения. Он не спрашивал, как живется сыну, не обращал внимания не его одежду, и, занятый лишь своими горестями, только без конца жаловался Андреасу. Тот слушал терпеливо и ласково, и потому казался отцу прекрасным собеседником. В один день случилось так, что старый Элиас Франк, поднося к глазам свои стеклышки в серебряной оправе, уронил их, и они бы разбились, если бы Андреас не подхватил их. Андреас подал стеклышки отцу.

— Я у тебя один, — проговорил отец старчески-глуховатым голосом.

— А мама? — спросил Андреас по-детски и улыбнулся.

Элиас капризно и словно даже обиженно махнул рукой.

Он давно уже не был судьей, но в городе все еще вспоминали его судейство и каким он был разумным, уравновешенным и справедливым. Андреасу нравилось, когда люди вспоминали о судействе его отца, он улыбался с гордостью, и после пересказывал отцу; отец же в ответ пускался в собственные, длинные и путаные воспоминания о своих судейских делах…

Однажды дома Андреас сказал матери, что отец просто расцветает, когда видит его и говорит с ним. И в голосе Андреаса звучало спокойное и странное довольство безумца, знающего тайну мироустройства и гордящегося этим знанием.

Но в последние пять лет Андреас не мог бывать у отца и очень огорчался. Отец и сын беседовали обычно в отсутствии Алибы, но громко, не таясь; и доверенной служанке Алибы легко было подслушать их. Отец жаловался на то, что Алиба совершенно пренебрегает им и даже дурно с ним обращается. Иногда Андреас громко жалел отца и осуждал Алибу. В конце концов она запретила слугам пускать сына к отцу. Несколько дней Андреас громко жаловался почти всем, кто его знал; но в ответ получал одни лишь уклончивые утешения; его ласково уговаривали успокоиться, но помогать никто не брался.

После болезни Андреаса о свадьбе, конечно, не было и речи, все расстроилось. Девушка горевала, но как-то и умнее и яснее ей стало в жизни, в этом мире, где она жила. В сущности, в глубине души она всегда сознавала, что это невозможно: она и Андреас. Да, в глубине души она все понимала. Вскоре она вышла замуж за хорошего почтенного человека, старше ее десятью годами, и тоже ювелира (и последнее, наверно, не было случайностью). Она дожила до глубокой старости. Тогда еще часто вспоминали Андреаса; люди, знавшие его мальчиком и юношей, еще живы были. И она вспоминала Андреаса — какой он был добрый, кроткий, и какой чудесной красоты, и даже ни разу не решился поцеловать ее; и она смущенно говорила о его честных намерениях, о том, что он собирался жениться на ней; и как ей было тогда пятнадцать лет, и она танцевала с ним в большом зале ратуши, сначала медленный, а потом быстрый танец… Люди намного моложе ее слушали ее почтительно, умиленно и чуть бессознательно недоверчиво; как слушают визионерок, девушек и женщин, которые рассказывают о том, как во время своих видений беседуют со святыми и даже с самой Богоматерью, и даже держат на руках Божественного Младенца…

В одном жизнеописании Андреаса, написанном через сто лет после всех происшедших событий, анонимный его биограф сообщает, что Андреас в юности намеревался жениться, но отступился от этого неверного для него пути, правильно избрав предназначенные ему свыше безбрачие и мученичество. Имя девушки, которая недолгое время была невестой Андреаса, нигде не упоминается, и, пожалуй, и не стоит придумывать для нее какое-то имя. Впрочем, Цезарий Гейстербахский и Рудольф Шлеттштадтский упоминают ее отца и мужа. Гирш Раббани вовсе не упоминает о ней, он пишет только о своей дочери.

Бывшая невеста Андреаса была в замужестве весьма уважаемой матерью восьми детей. Один из ее сыновей сделался художником и родоначальником нескольких поколений мастеров, игравших на протяжении почти двух столетий значительную роль в германской живописи. Возможно, что юноша учился у так называемого Мастера из N., исполнившего изображения его отца и матери, братьев и сестер, и его самого в одной из церквей города. Это алтарная роспись, сделанная по заказу. Известно, что заказчиком — донатором — явился супруг бывшей невесты Андреаса, состоятельный горожанин, много лет заседавший в магистрате. Роспись эту историки живописи называют «Семейством донатора», она часто воспроизводится в альбомах репродукций. Сюжет, естественно, традиционный: большая семья поклоняется Богоматери. Фигуры и лица напоминают позднейшие церковные росписи XV–XVI веков; средневековая скованность как бы уже переходит в эту очаровательную скромную пластичность будущего германского Ренессанса. Мать семейства стоит на коленях рядом со своим мужем-донатором. Во всем ее облике — материнская спокойная доброта и благородство; и даже двойной подбородок не портит ее лицо, а лишь придает всему ее облику величественную пышность. Чуть позади супружеской четы — дети: три сына-подростка, серьезных, с волосами светлыми, подстриженными в кружок; и пять дочерей, очень милых и трогательных девочек в светлых, белых, отороченных кружевом чепчиках-косынках… Девочке Алисе в Стране Чудес Кэролла вкус волшебного напитка напоминал все вместе взятые классические лакомства: и вишневый пирог, и сливочную помадку, и горячие гренки с маслом. Так и у меня, когда я смотрю на «Семейство донатора», тотчас всплывают из памяти ранние фламандцы, и Рогир ван дер Вейден, и Ян ван Эйк; и непременно — Альбрехт Дюрер, и Лукас Кранах Старший, и Ганс Гольбейн Младший… И потому все это чудесно и трогательно…

О том, что Андреас все же не чуждался женщин, упоминает в своем описании происшедших событий только Гирш Раббани; он не находит в этом ничего дурного и позорящего Андреаса и пишет просто и с таким мягким пониманием.

Что же можно понять, прочитав Раббани?

Андреас и после болезни сохранил доброе сердце и склонность к возвышенному. Такого рода люди, конечно, беззащитны перед женщинами и женщины жестоко мучают их. Андреас уже не считался полноправным среди людей, которых правильно называют порядочными и нормальными; он больше не влюблялся ни в одну девушку из хорошей семьи; но у него было желание любви, и не только духовной, но и телесной. Несколько раз он сходился с женщинами дурного поведения; они доставляли ему телесное удовольствие и он преисполнялся искренней благодарности и влюблялся в них искренне. Они не стоили его любви и не понимали его благородства. Он искренне пытался увидеть в этих женщинах какую-то духовность, но никакой духовности не было. В отчаянии он пытался эту духовность придумать, но его воображению не хватало сил. Тогда он всем сердцем, искренне, желал простить развращенность, но они не нуждались в его прощении. Напрасно он призывал их к верности ему и его любви, они могли только жестоко смеяться над ним. Никто бы не усомнился в том, что они иными быть не могут, а только развратными, корыстолюбивыми и жестокими. Но Андреас искренне и тяжело страдал. У него болели глаза, головная боль мучила его. Ему представлялись развратные женщины, летящие по небу, словно живая издевательская насмешка над самой идеей бытия ангелов. Душа у него оставалась чистой и доверчивой; и когда он обращался к распутнице, сравнивая ее с ясным солнцем и розовой веткой, мужчины жалели его и не смеялись; смеялась только она сама, и ей подобные женщины смеялись над ним.

Одна такая корыстная распутница сделала попытку женить его на себе, но быстро отступилась, поняв, что он беден, много с него не возьмешь, да и мать не даст его в обиду, никому не отдаст сына…

Впрочем, в последние годы у Андреаса не было женщин. В своих отношениях с этой человеческой бытийной категорией, называемой «Время», он словно бы миновал затянувшийся период юности, и перешел далее не к зрелости, как все остальные, но словно бы вновь повторял отрочество, и оно теперь было в нем обаятельнее и четче, нежели прежде. Стали проявляться в его облике, в его словах, жестах и движениях черты подростка; и это увеличивало обаяние Андреаса и ощущение его чистоты…

После болезни Андреас очень сожалел о том, что не может по-прежнему щедро раздавать милостыню. Но мать старалась, чтобы у него на это было хотя бы немного денег. По-прежнему он беседовал со всеми одинаково учтиво, мягко и любезно. И его обращение «добрый человек» по-прежнему не утратило своей магической какой-то и нежной мягкой силы…

Андреас любил кошек. Однажды, возвращаясь поздно вечером домой, он увидел на лестнице одинокого кота, печально мяукавшего. Андреас понял, что животное голодно, и взял кота на руки. Тот потянулся и тотчас оцарапал своему доброжелателю шею, но Андреас лишь улыбнулся на это. Он давно хотел завести котенка, но мать не хотела, а он не хотел огорчать мать. Этот кот был совсем взрослый, Андреас намеревался покормить его молоком и отпустить. Мать, конечно, не рассердится. Андреас уже подходил к своей двери, когда вдруг раздались снизу торопливые шаги. Андреас не испугался и приостановился, удерживая на руках кота, который принялся мяукать еще громче. Андреас подумал, что это хозяин кота, возможно, разыскивает свою пропажу. К нему поднялся бедно одетый пожилой человек, в одной руке он держал небольшую плетеную корзину. Конечно, это и был хозяин кота. Андреасу человек показался усталым, одиноким и несчастливым. Когда человек скромно попросил отдать ему кота и стал уверять, что это действительно его кот, Андреас охотно отдал ему животное и пригласил в свое жилище.

— Простите, но мне кажется, вы голодны, и, может быть, вам даже негде переночевать, — Андреас улыбнулся мило и дружески.

Человек посмотрел на него испытующе и вошел вслед за ним. Кот уже лежал в плетенке.

— Андреас, это ты? — слабо окликнула мать.

— Я, мама, — вполголоса отозвался Андреас, и обернувшись к своему внезапному гостю, приложил палец к губам, показывая, что тот должен вести себя тихо.

Кот снова громко замяукал.

— Андреас, ты принес кошку? — спросила из своей комнаты мать.

Андреас быстро прошел в ее комнату. Там он уговорил ее не подниматься с постели и спокойно спать. Он сказал ей, что случайно встретил в городе одного своего давнего знакомого, монастырского слугу; тот ушел из монастыря, теперь ищет места, и сегодня ему негде переночевать вместе с котом.

— Мама, это добрый человек, он побудет в моей комнате. И кот у него такой славный…

Мать махнула рукой, вздохнула и согласилась.

— Ты только не вставай, мама; я сам согрею ужин…

Андреас вернулся в прихожую, провел гостя в свою комнату, согрел ужин и принес. Они поужинали, кот налакался молока и заснул. Гость откинулся на стуле и пристально посмотрел на Андреаса. Андреасу вдруг пришло в голову, что это сильный человек, который мог бы рассказать о себе немало интересного; но Андреас не стал спрашивать, потому что почувствовал, что человеку этому не хочется сейчас рассказывать о себе.