Наложница фараона
Шрифт:
У Сафии сердце больно дрогнуло в груди.
Человек отвечал, что да, это работа Андреаса, и что он хотел бы уговорить Андреаса гранить краденые камни, но тот, конечно, не согласится.
— Не согласится, — отец кивнул, сел на свой табурет и насадил башмак заказчика на особый железный стержень с широким наконечником. — Не согласится, он такой честный парнишка, так искренне верит в Бога, — в голосе отца послышалась эта странная тонкая насмешливость, смысл которой Сафия не всегда для себя уясняла…
Она видела этот драгоценный камень. Он был живой; словно маленький цветок розы, словно сердце… Он, казалось, излучал нежную теплоту… Хотелось взять его, унести и не отдавать… Но она знала, что для нее это — сердце, Его сердце; а есть и другие, и для них это — драгоценный камень, пробуждающий людское вожделение. И если бы она взяла себе этот алый свет, эту нежную теплоту, другие назвали бы ее простой воровкой, укравшей драгоценный камень из простой жадности…
За обедом отец молчал, потом вдруг сказал:
— А жаль, могли бы оставить себе… Но ничего, мы свое получим! — надул губы так, что она засмеялась невольно, и сам засмеялся…
Сафия теперь рассказала Андреасу этот случай. Он молча вынул из кошелька драгоценный камень и показал ей на ладони. Сафия сразу узнала камень. Андреас рассказал ей о Золотом Кристофе и спросил, был ли похож на Кристофа человек, что тогда приходил к ее отцу; но Сафия не запомнила того человека.
— Я дарю вам этот камень, — сказал ей Андреас как-то торжественно и беззащитно, с детской решительностью в голосе.
У нее сделалось такое необычайно радостное ощущение, будто этим подарком он торжественно как-то скрепляет их отношения, и теперь они будут вместе уже словно бы с полным правом… Она подумала, что, должно быть, каждой женщине хочется такого торжественного скрепления отношений, будь то свадебный подарок, брачный договор, венчание; хочется обрести эту иллюзию полного права… Но ведь она обещала, что не будет стеснять свободу Андреаса, никак не будет…
— Нет, Андреас, лучше продайте этот камень; часть денег отдайте матери на хозяйство, а все остальное раздайте нищим, тем, у кого ничего нет. Я теперь не хочу, чтобы ваше сердце для меня заключалось в какой-то вещице, пусть самой драгоценной. Ваше сердце — это то, что для меня делает радостным все…
Андреас молча спрятал камень, затянул шнурок кошелька. На мгновение она испугалась. Может быть, она обидела его, огорчила, рассердила? Но тотчас поняла, что нет, это другое… Андреас опустился на табурет, наклонил голову и приложил ко лбу ладонь.
— Больно? — спросила с тревогой Сафия, быстро подходя к нему.
— Нет, нет… — он опустил руку и посмотрел на Сафию так нежно, будто все в ней понимал, и потому все прощал и любил. — Но почему любовь — так страшно и губительно?.. А вы — судьба…
— Нет, Андреас, нет! Судьба страшная и губительная, а я хочу защитить вас…
— Каждая женщина — судьба для кого-нибудь, — сказал Андреас с этой мужской печалью знания. Иногда ей чувствовалось, что он как мужчина знает что-то такое печальное и неизбывное в бытии; что-то такое, чего она узнать не может…
Но с камнем он так и поступил, как она сказала. Отнес Бэру; и тот сразу узнал работу Андреаса и хорошо, как надо, за нее заплатил. Часть денег Андреас отдал матери, остальные раздал…
Часто на нее находило смятение… Так неожиданно все, так странно… с трудом привыкала к тому, что из ее мечты он превращался в живого человека из плоти и крови… И она была с ним и говорила с ним… Странно и даже немного мучительно…
Андреасу стала интересна ее работа. В христианском городе он видел ткацкие станки, за которыми работали сидя. Но у Сафии станок был совсем другой. В сущности, это было что-то вроде простой деревянной рамы, на две параллельные планки натянуты были продольно нити основы, навой был узкий. Ковры получались совсем небольшие. Станок был совсем низкий. Сафия иногда работала, поджав под себя ноги, но чаще всего — на коленях. Андреас смотрел, как она пригибается, вытягивает вперед руки. Сам он сидел на табурете, опершись ладонями о колени и чуть подаваясь к ней, чтобы лучше видеть; а полы своего темного жилета отводил назад — так ему удобнее было…
Однажды он сказал ей задумчиво:
— Вы похожи на насекомое…
— На какое? — быстро спросила она.
Она не прерывала своей работы, так можно было не поднимать голову, не видеть его лицо. Больно было видеть его лицо.
— Вы похожи на красивое насекомое, — говорил он все с тою же задумчивостью странной; и она не понимала, что это — он так странно уверен, что говорит ей приятное, или он так утонченно и мучительно для нее издевается над ней?.. — Вы похожи на паука…
Она молчала и чувствовала обиду и свою незащищенность в своей любви к нему.
— Я вас обижаю? — вдруг произнес он этим своим мужским голосом, таким отчетливо-напевным и нежно-тревожным. Это был голос близкого; не ближнего, а близкого.
— Нет, ответила она искренне. — Вы не можете обидеть меня, я знаю.
Такая теплота сделалась у нее на сердце, оттого что он тревожился о ней.
— Вы ни на кого не можете быть похожи. Вы — единственная, — сказал он. — И тотчас — Я скажу вам, на кого вы похожи…
Она работала, не поднимая головы.
— Единственная и все-таки на кого-то похожа, — быстро проговорила она. Было как-то странно-весело и тревожно противоречить ему.
— Но вы послушайте… — в голосе его тоже появилось веселье, и еще — детская повелительность. Но вдруг он прервал себя. — Как мне нравится видеть мои глаза отдельно от моего лица, — чуть приподняв руку, он протянул свою ладонь к лицу Сафии. — Пожалуйста, поднимите голову, — он просил. — Покажите мне мои глаза…
Она послушно подняла голову и чувствовала, что краснеет, щекам стало жарко, и это было хорошо; ей показалось вдруг, что она красива…
— Вы напоминаете мне Арахну, древнюю ткачиху, — сказал он.
Она не знала, что это за Арахна; и это ее незнание было ей обидно. Но эта обида была ничто, развеялась легко, потому что расцвела ее веселая гордость знаниями Андреаса…
— Я читал одну такую большую поэму, незавершенную, латинскую, — задумчиво начал он…
Она поняла, что он будет говорить долго, и оставила свою работу; молча сидела, распрямившись и поджав под себя ноги. Было так приятно слушать его. А прежде она никогда не любила слушать, любила говорить сама…
— … незавершенную, латинскую, одного древнего поэта — Овидия. Эта поэма называется: «Метаморфозы», что означает — «Превращения». Люди превращаются в цветы, в потоки речные, в мраморные статуи… Это далеко отсюда, за морями. И море там теплое, небо яркое, и растения нежные… Там жила Арахна, она была ткачиха, а отец ее был красильщик. Овидий особенно выделяет то, что Арахна была незнатного происхождения. Художники, те, кому ремеслом служит искусство, — это совсем особое что-то, поверьте мне, я знаю!..