Чтение онлайн

— Ты уже не спишь, старый разбойник? — вопросила я, когда Клаудо выкатил мою кровать в гостиную, — Давай же поднимай свое брюхо и принимайся стряпать, потому что мое уже приросло к спине!

— Да прибудет с тобой сегодня милость Господня, дочь моя, — сказал кто-то рядом тихим приятным голосом.

— А дьявол! — мои губы дрогнули, отчего подставленное к ним услужливым Клаудо вино пролилось, — Тьфу… Простите, святой отец, я не собиралась взывать к конкурирующей организации, просто неожиданность. Вы… э-э-э… всегда так рано поднимаетесь?

— Седьмой час, — сказал отец Гидеон, — Для меня — позднее утро. Я ведь привык вставать к заутрене. Привычка тела так же сильна, как и привычка духа.

— И она похвальна, — согласилась я, — Я тоже собираюсь привыкнуть к чему-то хорошему, но пока не могу привыкнуть даже не сквернословить до завтрака. Кстати, а где проклятый завтрак и куда подевался Бальдульф?

— Завтрак на столе, Бальдульф же собрался еще раньше и ушел по своим делам. Кажется, он собирался на рынок.

«Ага, — прикинула я, — Значит, Бальдульф собрался с утра пораньше прощупать прошлые делишки нашего почтенного клирика. Вот уж кто точно не теряет ни минуты».

Отец Гидеон с утра выглядел свежим, энергичным и деятельным. Казалось, за ночь он утратил несколько десятков ливров веса, который притягивал его к грешной земле, и теперь едва ли не отрывался от нее. И сутана его казалась новенькой, чистенькой и наглаженной. Да и сам он весь был такой же чистенький и наглаженный — как будто ночь провел не на грубой койке, добытой откуда-то Бальдульфом, а в специальном хранилище для священников, где их озонируют, ионизируют и спрыскивают особым низкомолекулярным елеем. Даже очки блестели как-то радостно, по-утреннему. Чтобы не сказать чего-то дурного и богохульного мне пришлось сделать большой глоток вина.

— Что на завтрак? — поинтересовалась я.

В этих стенах подобный вопрос всегда был чреват самыми неожиданными ответами. Иногда мы с Бальдульфом неделями напролет питались сухой треской. И пресытились ею достаточно чтобы считать себя ее дальними родственниками. Иногда, если в шкатулке под шкафом еще водились медяки, можно было перехватить утром краюху хлеба из ржаной муки с отрубями — весьма хорошая штука, особенно если удавалось раздобыть крынку свежего молока. Хороша была и пшеничная каша, сдобренная кусочком масла, если дело было не в пост, такая густая, что приходилось резать ее ножом на ломти. Из гусиных потрохов Бальдульф мастерки варил похлебку с чесноком и кориандром. Этот рецепт он раздобыл где-то в Бретани. Он говорил, что для аутентичной рецептуры требуется дохлая лошадь и пучок крапивы, но у нас пока не получалось раздобыть эти ингредиенты. Если же шкатулка отзывалась лишь скупым вялым дребезжанием, мы с Бальдульфом переглядывались и затягивали ремни. Это означало, что праздники чрева миновали, и начинаются суровые будни — с их извечной треской, жестким как кровля хлебом из овсяной муки пополам с тертыми желудями, пустой похлебкой и кислым прогорклым квасом из ближайшего трактира, который наливали нам бесплатно из оставленного посетителями в кружках.

— Галеты и сыр, — беззаботно отозвался отец Гидеон. Кажется, он уже освоился здесь, несмотря на ужасающий беспорядок — ловко выхватывал тарелки, столовые приборы и прочую утварь.

— Га… что?

— Галеты, дочь моя. Это такие пряные монастырские хлебцы с тмином. Они достаточно сытны, как для непривередливого едока. И головка саардамского сыра. Он не может похвастаться королевским ароматом и слезой, но сытен и полезен для желудка. Ну и малое количество способствующих пищеварению вещей — апельсин, пара печеных каштанов и немного яблочного джема.

— Понятно. Ночью Бретань нанесла комбинированный ядерный удар, и мы все погибли, — вздохнула я, — Впрочем, я-то не могла попасть в Царствие Небесное, и окружающая обстановка лишь подтверждает это. Святой отец, с вашей стороны было очень благородно опуститься сюда, в самые глубины ада, лишь для того чтобы накормить меня.

— Вы вполне живы, — рассмеялся отец Гидеон, — Я взял на себя смелость припасти немного съестного в котомке, как делаю всегда, когда предстоит долгий путь. Тоже солдатская привычка. Иногда она оказывается полезной.

— Так вот как вы завоевываете путь к людским сердцам! Признаться, я уже подумываю о причастии. Огорчает только то, что вкусно кормить после него скорее всего перестанут… Черт возьми, а это еще что за запах?

— Кофе, — невинно сказал отец Гидеон — У меня завалялась горсточка. Я не нашел турки, поэтому сварил его в котелке, как по-моему, вышло не так и плохо.

— Кофе?! Настоящий кофе?

— Насколько я могу судить.

— Дьявол! Если подобным искушают неверующих, то чем же искушают вас, крещенных?.. Давайте-ка его сюда!

Клаудо подал мне жестяную кружку, наполненную чем-то обжигающим, из нее настолько пряно пахнуло, что у меня даже голова закружилась. Кофе! Впрочем, могла бы догадаться, что настоятели соборов привыкли питаться не только сушеной треской.

«Это моя награда, — подумала я, осторожно пригубив темную, извергающую пар, жидкость, — За настойчивость и безрассудство. И за то, что, может быть, спасла жизнь отцу Гидеону».

Несмотря на то, что я сразу обожгла язык, кофе был бесподобен. Густой, как лава, сладкий как мед, оставляющий на языке привкус каких-то никогда мною не виденных выжженных солнцем степей. Давно мне не приходилось пить чего-то столь ароматного. Утренняя сонливость постыдно бежала, зато аппетит остался — и отменный.

В течении следующих двадцати минут я была слишком занята чтобы говорить. У моего языка и так было забот невпроворот, я лишь указывала Клаудо интересующие меня куски, и тот спешил протянуть их мне. Отец Гидеон сам не ел, видимо, успел перекусить с Бальдульфом, только с улыбкой наблюдал за тем, как стремительно пустеет стол.

— У вас здоровый желудок, дочь моя, — сказал он, когда я сыто икнула и закатила глаза.

— Расскажите об этом Бальдульфу. Он жалуется, что прокормить меня сложнее, чем сотню солдат. Впрочем, на счет этого он, может, и не грешит против истины… Клаудо, давай попробуем запихнуть в меня вон ту дольку апельсина и проверим, не лопну ли я. Уф… Спасибо за завтрак, отче, и за кофе. Кстати, вы знаете, что отлично идет после сытной утренней трапезы и завершает ее? Стаканчик хорошего крепкого винца — чтобы разогнать кровь и раззадорить мысли. А то, признаться, после такой обжираловки я чувствую себя тупой как старая корова. Как на счет откупорить бутылочку «Бароло», а? По-моему, она как нельзя подойдет к случаю.

— Извините, Альберка, но я не могу этого позволить себе.

— Понимаю, хотите набить цену. О, эта иезуитская хитрость… Хорошо, я целый час не буду сквернословить и, кроме того, два дня не буду издеваться над Бальдульфом.

— Нет.

— Три!

— Простите.

— Пять дней, черт вас возьми!

— Вы не понимаете меня, — он мягко улыбнулся, — Это вино для особого случая. И я отвечаю за него головой.

— Быть может, ваша голова и неплохая цена за него… — проворчала я, — И жалко вам уважить просьбу несчастной больной девушки!

Отец Гидеон быстро убрал со стола пустую посуду. Даже убирал он как священнодействовал — быстро, легко, невесомыми, но значимыми движениями. И очки его блестели сосредоточенно, как у всякого человека, занятого важным и серьезным делом.

— Что дальше? — спросила я, когда он закончил и сел на скамью.

— Ждать Бальдульфа и ждать капитана Ламберта с новостями, — пожал плечами отец Гидеон, — Или…

— Или?

— Можем поговорить, — просто сказал он.

— Догадываюсь, в чем состоят ваши разговоры. Нет, я еще не надумала пройти через крещение, хотя, что греха таить, хорошая жратва весьма способствует подобным мыслям. Еще пара подобных трапез — и считайте, что моя душа у вас в кармане.