Чтение онлайн

— Надеюсь, ваши успехи на этом поприще основательнее прежних.

— Мне тоже хочется в это верить, — он грустно улыбнулся, — Если бы за каждую проломленную в прошлом голову я мог бы сейчас спасать одну душу, это уже было бы недурным раскладом.

— Каждому свое, отче. Бальдульф после армии устроился в стражу и вполне сносно себя там чувствовал, не спасая ничьих душ.

— Верно. Каждому предначертан свой путь. И ваш путь, Альберка, когда-нибудь тоже приведет к Господу.

— Только не заводите эту песню вновь, святой отец. Не хочу об этом говорить.

— А о чем вы хотите говорить? — вежливо спросил отец Гидеон, — С удовольствием вас послушаю.

— Потрепать языком я и верно люблю, Бальдульф часто жалуется, что если уж я разошлась, то заткнуть меня невозможно. Болтать я могу часами. Вопрос в том, что вам хочется услышать. Например, я знаю недурной запас скабрезных анекдотов, но не думаю, что он вас развеселит.

— Я и не настаиваю. Расскажите то, что считаете нужным. Иные рассказы — как заноза в душе. Выскажешь — и сразу легче.

— Ваши душеспасительные беседы очень милы, святой отец, да только не пытайтесь ощипать ежа. Ну да ладно… Отчего не потешить вас историей. Честно говоря, не люблю я это дело, ну да раз вы поведали свою, теперь я в некотором роде вроде как в долгу, а? А долги я не люблю. Так что считайте, что счет я сровняла. Только вот что вы хотите услышать?.. Нет, не говорите. Я сносно читаю по глазам. Да, так как я лишена многих возможностей обычного человека, мне пришлось развивать свои собственные, и кое в чем я преуспела. Кажется, я знаю, что вы хотите услышать.

— Да?

— Ага. Вы хотите узнать, как я стала такой, как сейчас.

— О, что вы… Это было бы в высшей степени…

Я довольно рассмеялась, глядя на его смущенное лицо. Оказывается, чтобы смутить священника не обязательно даже прибегать к скабрезным анекдотам.

— Не переживайте, отче, вас выдали не глаза. Просто это первое, что обычно хотят спросить у парализованной девчонки. Просто некоторые стесняются, а некоторые нет. Клаудо, плесни-ка мне вина! Ну ладно, давайте уговор. Я вам рассказываю, как потеряла способность двигаться, а вы… вы выставляете мне стаканчик старого доброго «Бароло».

— Кажется, эта бутыль вам и верно приглянулась, — улыбнулся отец Гидеон.

— А то, отче! Я бы охотнее глотнула из нее, чем вы — из Святого Грааля!.. Ну же, признайтесь в своем любопытстве! Проявите человеческие черты!

— И не собираюсь. Я уже сказал — рассказывайте то, что пожелаете, дочь моя.

— А вы упрямы, как старый осел. Что ж, тогда я приступлю. И не забудьте о нашем уговоре!.. Итак, мой отец был простым вилланом Нантского графства, как и моя мать. Имен называть не буду — вам они все равно ни к чему, а я… Есть слова, которые я стараюсь не произносить. Знаете, путешествия в прошлое не только вам даются с трудом. У нас было небольшое хозяйство — крохотная гидропоническая ферма, на которой родители выращивали какие-то водоросли — хламинадию и эту… как ее… Забыла. Но до сих пор помню, как пахло от тех больших баков, в которых отец выращивал штаммы и культуры для прокормки этих водорослей. От них пахло морем. Тогда мы жили на севере, и я никогда не видела моря. В наших краях были только смрадные реки, из которых нельзя было даже пить — местные фабрики закапывали отходы в землю и грунтовые воды разносили их далеко вокруг. Даже в руку ее набрать было сложно, кожу начинало щипать. Соли тяжелых металлов, какие-то едкие химикалии и прочая дрянь. Еще у нас было озеро, но купаться в нем не рискнул бы даже самый последний дурак. Его обитатели, похожие на гигантских трилобитов, с одинаковым аппетитом уплетали что слепую пучеглазую рыбу, плававшую там, что случайных прохожих. А море я увидеть очень хотела. Мне почему-то казалось, что оно всегда теплое и очень ласковое. Что можно окунуться в полупрозрачную зеленоватую воду и бултыхаться в ней, и она никогда не даст тебе пойти ко дну. Я часто представляла себе море, но никогда его не видела в детстве — как я уже сказала, хозяйство у нас было совсем крохотное, и доход с него едва окупал ренту за землю в графский карман да церковную десятину. Даже на пропитание оставалось совсем немного, так что вояж к морю определенно не был тем подарком, который я могла получить на день рождения. Поэтому все, что мне оставалось делать — это приникать к раскаленной ржавой цистерне, внутри которой бродила какая-то слизкая протоплазма, и вдыхать запах, похожий на запах моря… Дьявол, это похоже на исповедь!

— Я не могу вас исповедать, дочь моя, — мягко сказал отец Гидеон, — Вы ведь не крещены.

— Все равно, это звучит как исповедь. Значит, вы не намерены отпустить мне грехи?

— Пока я бессилен это сделать.

— И ладно. В противном случае мне пришлось бы в срочном порядке нагрешить еще чтобы восполнить утраченный баланс, а Бальдульфу, видит Бог, и так нелегко приходится со мной… Итак, детство мое не особо отличалось от любого другого. И я наперед знала, какой будет моя юность, зрелость и старость. Мы ведь были привязаны к своему хозяйству, обычная вилланская доля. Я знала, что когда вырасту, продолжу дело своих родителей, зачну детей, и эти дети точно так же, как и я, будут вдыхать аромат несуществующего моря, а потом тоже примутся за работу. Мне всегда хотелось иметь трех детей. У своих родителей я была единственной — мать тяжело болела и не могла больше заводить детей — и временами мне было довольно скучно. Зато, когда мне исполнилось двенадцать, все резко переменилось. Вы еще хотите слушать?

— Да, конечно.

— Если вы думаете, что ваше внимание для меня благотворно и мне надо лишь выговориться, выдернуть, как вы выражаетесь, занозу, то вы заблуждаетесь, святой отец. Сейчас вы лишь удовлетворяете свое любопытство самым низменным образом. Насколько тяжел этот грех по вашей классификации?

— Я пообещал, что выслушаю вас, — спокойно ответил он, — И поверьте, это дается мне так же тяжело, как и вам. Вы ведь не представляете, что мне обычно приходится выслушивать на исповедях. Сколько сломанных жизней, разрушенных судеб, истоптанных надежд…

— Но моя история будет самая интересная среди всех! Хотя бы потому, что в ней участвую я. А я — самая оригинальная особа из всех живущих в этом районе. По крайней мере, так говорит Бальдульф, пусть и в иных, более свободных, выражениях. Ладно, не буду вас томить, вам же интересно узнать, что произошло дальше, хотя вы и отчаянно стараетесь скрыть собственное любопытство. А дальше не было ничего хорошего. Отец обязан был отдавать треть выращенного графским слугам. Эти водоросли использовались в лекарском деле, и в сезон, должно быть, шли в хорошую цену. Тысяча ливров в месяц, и плевать, что у тебя поспело, а что не уродилось. У вилланов экономика проста… В том месяце, когда мне исполнялось двенадцать, нам не повезло. Одна из фабрик неподалеку взлетела на воздух и выпустила столько всякой дряни, что мы неделю сидели в наспех загерметизированной хижине, боясь открыть и щелку. И, наверно, правильно сделали, потому что этот завод определенно производил не духи для столичных модниц. Скот, который не успели загнать в убежища, передох на следующий же день в судорогах, а птиц в тех краях не видели еще три года. В общем, нам повезло. Не повезло нашему урожаю. Эта дрянь просочилась сквозь воздушные фильтры и погубила почти все. Все отцовские водоросли превратились в зловонное месиво, которое не пустишь даже на удобрения. Я помню их с матерью лица — черные, вытянувшиеся от отчаянья. Тогда я их не понимала. Мать редко вставала с постели, болезнь уже сломила ее. После этого случая и отец стал вялым, каким-то осунувшимся, молчаливым. И только я по-прежнему бегала к ржавому баку чтобы почувствовать аромат моря, которого никогда не увижу.

Отец Гидеон слушал внимательно и, наверно, как слушатель являл собой самый лучший подарок из тех, на которые может рассчитывать рассказчик. В отличие от меня он не перебивал, не гримасничал, не вставлял комментариев. И по его взгляду, озабоченно замершему, влажному, чувствовалось, что он не просто выполняет неприятное, взятое на себя, обязательство, а воспринимает со вниманием каждое произнесенное слово. И, судя по поджатым немного губам, уже подготовился к концовке. Что ж, я не собиралась его разочаровывать.

— Они пришли под вечер, слуги графа. И они собирались забрать свою тысячу ливров. Они не интересовались погодой, как не интересовались вообще ничем, не связанным с их планом выемки. И объяснения отца их тоже не интересовали. «Раз у тебя нечем расплачиваться, будешь расплачиваться собой», — сказали они ему, прежде чем надеть силовые кандалы. Вилланская доля, отец Гидеон. Задолжавший графу отправляется ему в пищу. В фигуральном смысле, конечно, граф же не людоед какой-нибудь, а честный христианин…

— Дочь моя…

Но я не дала себя перебить.

— Граф хорошо понимает в экономике, и с должниками у него всегда порядок. С ним всегда все расплачиваются до конца, вопрос лишь в том, какой ценой. Отца забрали на специальную фабрику и разобрали, как и других вилланов, не поспевших отдать долг. Отлаженная и привычная процедура. Кровь сливают, внутренние органы и кости тоже идут в дело. Лимфа, желчь, желудочный сок… У графа много лекарей и лабораторий, ему всегда нужно сырье. И моего отца забрали. Больше я его не видела. Мать пережила его на месяц или два, потом болезнь взяла свое. А я… Мне повезло больше, чем им. Или меньше — как посмотреть. Когда графские слуги заковывали в кандалы отца, я попыталась им помешать. Двенадцать лет — не тот возраст, когда понимаешь основы вилланской экономики. Наверно, из-за возраста меня и пощадили — ударили беззлобно по спине палицей, да и только. Этого удара хватило чтобы расщепить мой позвоночник как трухлявую ветку. С тех пор я стала больше мебелью, чем человеком.