Чтение онлайн

Когда онъ вернулся, Ляйтвудъ стоялъ передъ каминомъ, размышляя, повидимому, о чемъ-то невеселомъ.

— Я только смою съ рукъ мистера Куклина (въ буквальномъ смысл слова) и явлюсь къ теб, Мортимеръ, сказалъ Юджинъ

— Я бы предпочелъ, чтобы ты смылъ его въ переносномъ смысл, Юджинъ, — сказалъ Мортимеръ.

— Такъ бы я и сдлалъ, мой другъ, но самъ ты видишь: я не могу обойтись безъ него, — возразилъ на это Юджинъ.

Минуты дв спустя онъ, какъ ни въ чемъ не бывало, сидлъ на своемъ кресл у огня и подтрунивалъ надъ своимъ другомъ по поводу опасности, которой тотъ подвергался въ лиц ихъ отважнаго атлета-гостя и которой онъ еле избжалъ.

— Я не могу шутить на такую тему, Юджинъ, — сказалъ ему его другъ съ безпокойствомъ. — Ты умешь сдлать забавной для меня всякую шутку, только не эту.

— Ну ладно, ладно! — перебилъ его Юджинъ. — Мн самому немножко стыдно, а потому перемнимъ лучше разговоръ.

— Такъ некрасиво, такъ недостойно тебя прибгать къ услугамъ такого позорнаго шпіона, — продолжалъ Мортимеръ.

— Ну вотъ мы и перемнили тему! — подхватилъ безпечно Юджинъ. — Мы нашли новую: „шпіонъ“ — чего же лучше? Не гляди такъ, точно статуя Терпнія, хмурящаяся на мистера Куклина съ полки камина, а лучше сядь, и я разскажу теб кое-что, что тебя на этотъ разъ позабавитъ. Возьми сигару — вотъ такъ. Теперь смотри на мою. Вотъ видишь: я ее раскуриваю — втягиваю дымъ — выпускаю, и онъ улетучивается: это Куклинъ. Онъ улетучился, а разъ онъ улетучился, ты опять человкъ.

— Твоя тема, Юджинъ, была — „шпіонъ“, если не ошибаюсь, — напомнилъ Мортимеръ, закуривъ сигару и затянувшись раза два.

— Совершенно врно. Скажи: не странно ли, что я не могу выйти изъ дому посл сумерекъ, чтобъ не увидть за собой одного, а то и двухъ шпіоновъ?

Ляйтвудъ, въ безмолвномъ изумленіи, вынулъ изо рта сигару и посмотрлъ на своего друга, не зная, понять ли ему слова его, какъ шутку, или въ нихъ есть какой-то скрытый смыслъ.

— Нтъ, нтъ, я не шучу, клянусь честью! — сказалъ Юджинъ съ безпечной улыбкой, отвчая на его взглядъ. — Меня не удивляетъ, что ты не понялъ меня, но на этотъ разъ ты ошибся. Я говорю совершенно серьезно. Посл сумерекъ я не могу выйти изъ дому, чтобы не очутиться въ смшномъ положеніи человка, за которымъ охотится издали шпіонъ, а зачастую цлыхъ двое.

— Увренъ ты въ этомъ, Юджинъ?

— Увренъ ли? Да вдь они всегда одни и т же, мой милый.

— Но вдь тебя еще никто не притянулъ къ суду. Жиды пока только грозятся. Они еще ничего не предприняли. Къ тому же, они знаютъ, гд тебя отыскать: имъ извстно, что я твой представитель передъ закономъ. О чемъ же тутъ безпокоиться?

— Вотъ онъ — юридическій умъ! — сказалъ Юджинъ, обращаясь къ камину тономъ плохого актера, изображающаго восторгъ. — Вотъ он — руки красильщика, принимающія цвтъ того, что красятъ (или возьмутся выкрасить съ полной готовностью, если кто-нибудь ихъ найметъ). Высокочтимый господинъ стряпчій, все это не то. Это гуляетъ школьный учитель.

— Школьный учитель?

— Да. А часто вмст съ учителемъ гуляетъ и ученикъ… Что, все еще не понимаешь? Какъ же ты скоро тутъ заржавлъ безъ меня… Ну, словомъ, это т самые двое, что были разъ вечеромъ у насъ. Они-то и есть т шпіоны, о которыхъ я говорю; они-то и длаютъ мн честь провожать меня съ наступленіемъ темноты.

— Давно это продолжается? — спросилъ Ляйтвудъ съ серьезнымъ лицомъ, не обращая вниманія на смхъ своего друга.

— Мн кажется, съ тхъ поръ, какъ исчезла извстная намъ особа. Возможно, что началось оно прежде, чмъ я замтилъ, но во всякомъ случа приблизительно около этого времени.

— Не подозрваютъ ли они, что ты ее похитилъ, — какъ ты думаешь?

— Любезный другъ, теб извстно всепоглощающее свойство моихъ профессіональныхъ занятій. Мн было, право, недосугъ подумать объ этомъ.

— Спрашивалъ ты ихъ, что имъ отъ тебя нужно? Выражалъ какой-нибудь протестъ?

— Зачмъ мн спрашивать, когда мн дла нтъ до того, что имъ нужно? Зачмъ мн выражать протесты, когда я не протестую?

— Ты принимаешь это слишкомъ беззаботно, — даже для тебя. Между тмъ только сейчасъ ты назвалъ свое положеніе смшнымъ, а противъ этого протестуетъ большинство людей, даже такихъ, которые равнодушны ко всему другому.

— Я въ восторг отъ твоего умнья подмчать мои слабости, Мортимеръ. Я не люблю быть въ смшномъ положеніи, — это моя слабость, сознаюсь, — а потому я уступаю моимъ шпіонамъ.

— Желалъ бы я, Юджинъ, чтобъ ты говорила, проще и ясне, хотя бы изъ уваженія къ моимъ чувствамъ, которыя на этотъ разъ не такъ спокойны какъ твои.

— Такъ я скажу теб просто и ясно. Я дразню школьнаго учителя, я довожу его до бшенства, до отчаянія. Я длаю его такимъ смшнымъ, и онъ у меня такъ хорошо понимаетъ, насколько онъ смшонъ, что безсильная ярость — я вижу — такъ и бьетъ у него изъ всхъ поръ, когда мы съ нимъ натыкаемся другъ на друга. Это пріятное занятіе служитъ мн утшеніемъ въ жизни съ той поры, какъ на моемъ пути встртилась преграда, о которой не стоить упоминать. Я почерпаю въ немъ невыразимую усладу. Я длаю такъ: какъ только смеркнется, выхожу на улицу, потомъ, пройдя немного, останавливаюсь передъ какой-нибудь витриной, а самъ исподтишка высматриваю, не покажется ли гд школьный учитель. И рано или поздно, а онъ оказывается тутъ какъ тутъ — на караул, иногда въ сопровожденіи своего многообщающаго ученика, но чаще одинъ. Убдившись, что онъ слдитъ за мной, я принимаюсь таскать его за собой во вс концы Лондона. Сегодня иду на востокъ, завтра на сверъ, и такимъ образомъ въ нсколько вечеровъ мы перебываемъ на всхъ точкахъ компаса. Въ иные дни я путешествую пшкомъ, въ другіе зжу въ кеб и опустошаю карманъ учителя, который гоняется за мной, конечно, тоже въ кеб. Днемъ я заблаговременно изучаю разные темные закоулки, а ночью съ таинственностью венеціанскаго злодя пробираюсь въ какой-нибудь закоулокъ, пролзаю черезъ темные дворы, заманиваю его за собой, и вдругъ круто поворачиваю назадъ и ловлю его на мст преступленія прежде, чмъ онъ успетъ спрятаться. Затмъ мы сталкиваемся носомъ къ носу, и я прохожу мимо, не удостаивая даже замтить его существованіе на земл, а у него на сердц кошки скребутъ. Иногда я скорымъ шагомъ пробгаю всю улицу, быстро заворачиваю за уголъ и, скрывшись такимъ образомъ у него изъ глазъ, такъ же быстро поворачиваю обратно. И опять уличаю его въ шпіонств. Опять мы сходимся лицомъ къ лицу, и я прохожу своей дорогой, не замчая его, а онъ опять терзается безсильной злобой. Съ каждымъ днемъ неудача раздражаетъ его все сильне и сильне, но надежда не покидаетъ этой замаринованной въ школьныхъ премудростяхъ души, и завтра онъ опять гоняется за мной. Такимъ образомъ я наслаждаюсь пріятными ощущеніями охотничьяго спорта и поправлю свое здоровье моціономъ. А въ т дни, когда я не наслаждаюсь охотой, онъ, я увренъ, караулить меня у воротъ Темпля всю ночь напролетъ.

— Исторія любопытная, но мн она не нравится, — замтилъ Ляйтвудъ, слушавшій съ серьезнымъ вниманіемъ.

— Ты что-то хандришь, милый мой, — сказалъ Юджинъ. — Это отъ сидячей жизни. Пойдемъ-ка, предадимся удовольствіямъ охотничьей травли.

— Неужели ты думаешь, что онъ и сейчасъ караулитъ?

— Я въ этомъ ни на минуту не сомнваюсь.

— Ты его видлъ сегодня?

— Я позабылъ взглянуть, когда выходилъ, — отвтилъ съ невозмутимымъ равнодушіемъ Юджинъ, — но полагаю, что онъ стоитъ на посту… Будь же истымъ британскимъ спортсменомъ, Мортимеръ: вкуси со мною прелестей охоты. Теб это полезно.

Ляйтвудъ сначала колебался, но, уступая любопытству, поднялся со стула.

— Браво! — воскликнулъ Юджинъ, тоже вставая. — Будетъ работа ногамъ, Мортимеръ! Да и сапогамъ твоимъ, кстати, сдлаемъ пробу… Ну, ты готовъ, я готовъ, — значитъ, идемъ! Го-го-го! У-люлю! Ату его, ату!

— Когда ты станешь серьезне? — проговорилъ Мортимеръ, смясь противъ воли.

— Я всегда серьезенъ; но сейчасъ я взволнованъ радостнымъ ожиданіемъ, ибо теплый южный втерокъ и облачное небо общаютъ намъ славную охоту… Ну, идемъ! Гасимъ лампу, запираемъ дверь и маршъ въ поле!

Когда друзья вышли изъ Темпля на главную улицу, Юджинъ спросилъ съ любезно-покровительственнымъ видомъ, въ какомъ направленіи желаетъ Мортимеръ начать травлю.

— Мстность къ Бетналь-Грину интересна своимъ разнообразіемъ, и мы давно тамъ не были, — прибавилъ онъ. — Что ты скажешь насчетъ Бетналь-Грина?

Мортимеръ одобрилъ Бетналь-Гринъ, и они повернули на востокъ.

— Послушай: когда мы пойдемъ къ кладбищу Святого Павла, мы тамъ немножко позамшкаемся для виду, и я укажу теб шпіона, — продолжалъ Юджинъ.

Но они увидли его раньше: онъ былъ одинъ и крался за ними подъ домами по другую сторону улицы.

— Ну, собирайся съ силами, — сказалъ Юджинъ. — Сейчасъ я припущу ходу. Какъ ты думаешь, не пострадаетъ ли юношество Великобританіи въ воспитательномъ отношеніи, если такая гонка будетъ повторяться изо дня въ день? Школьный учитель едва ли можетъ поспвать и школу вести, и возиться со мной… Ну что, собрался съ духомъ? Я бгу.

Слишкомъ долго было бы разсказывать, какъ онъ мучилъ бднаго учителя; какъ онъ то принимался шагать саженными шагами, почти что обгоняя лошадей, то шелъ въ развалку съ видомъ празднаго зваки, то останавливался передъ какой-нибудь витриной, подвергая чувства своего преслдователя иного рода пытк; какіе окольные пути онъ выбиралъ съ единственной цлью обмануть его ожиданіе, и какъ вообще терзалъ его всми замысловатыми способами, какіе только могъ изобрсти его капризный умъ. Все это Ляйтвудъ отмчалъ про себя съ чувствомъ глубокаго удивленія, не зная, какъ объяснить, что такой безпечный человкъ могъ такъ всецло отдаться одному желанію и что такой лнивый человкъ могъ быть такъ неутомимъ. Наконецъ, когда посл безъ малаго трехъ часовъ этой веселой охоты, прокруживъ несчастнаго шпіона на всемъ протяженіи отъ Темпля до Бетналь-Грина, они привели его обратно въ Сити, Юджинъ затащилъ Мортимера какими-то темными переходами въ маленькій квадратный дворикъ, круто повернулъ его назадъ, и они почти наткнулись на Брадлея Гедстона.