Чтение онлайн

— Я правду говорилъ, какъ видишь, Мортимеръ, — замтилъ вслухъ Юджинъ съ неподражаемымъ хладнокровіемъ, — такъ, какъ будто никто ихъ не слышалъ, — самъ видишь — кошки на сердц скребутъ.

Это выраженіе было недостаточно сильно. Имя видъ скоре затравленнаго волка, чмъ охотника, сбитый съ толку, измученный бготней, съ отчаяніемъ обманутой надежды и пожирающей ненавистью, написанными у него на лиц, съ поблвшими губами, съ дикими глазами, всклоченный, обезображенный ревнивой злобой, терзаемый сознаніемъ, что все это видно на немъ и что они надъ нимъ издваются, — онъ прошелъ мимо нихъ въ темнот, точно отрубленная голова, повисшая въ воздух, до такой степени затушевала всю его фигуру сила выраженія его лица.

Мортимеръ Ляйтвудъ не былъ особенно впечатлительнымъ человкомъ, но на него произвело впечатлніе это лицо. Онъ не разъ заговаривалъ о немъ по пути къ дому, да и дома не разъ вспоминалъ о немъ.

Они давно уже лежали въ постеляхъ, каждый въ своей комнат, какъ вдругъ Юджинъ очнулся отъ дремоты, разбуженный шумомъ чьихъ-то шаговъ, и окончательно проснулся, увидвъ у своей кровати Ляйтвуда.

— Случилось что-нибудь, Мортимеръ?

— Ничего.

— Съ чего же теб пришла фантазія разгуливать ночью?

— Мн что-то не спится, Юджинъ.

— Отчего бы это — не пойму.

— Юджинъ, у меня изъ головы не выходитъ лицо того человка; я просто не могу отвязаться отъ него.

— Странно! — сказалъ Юджинъ съ легкимъ смхомъ. — А я вотъ могу.

И, повернувшись на другой бокъ, онъ заснулъ.

Не было сна для Брадлея Гедстона въ ту ночь, когда Юджинъ Рейборнь такъ скоро заснулъ, повернувшись на другой бокъ, у себя на кровати. Не спалось и маленькой миссъ Пичеръ. Брадлей старался убить часы этой ночи и убивалъ себя, блуждая вокругъ того мста, гд его беззаботный соперникъ покоился въ грезахъ. Миссъ Пичеръ коротала эти часы, прислушиваясь, не возвращается ли домой властелинъ ея сердца, и терзалась грустнымъ предчувствіемъ, что съ нимъ творится что-то неладное. А съ нимъ творились настолько неладныя вещи, что въ рабочемъ ящичк мыслей миссъ Пичеръ — немудромъ ящичк безъ всякихъ глубоко запрятанныхъ тайничковъ — он все равно бы не могли умститься. Состояніе души этого человка было ужасно.

Состояніе его было ужасно, и онъ это сознавалъ. Мало того: онъ самъ бередилъ свою душу съ какимъ-то непонятнымъ наслажденіемъ, родственнымъ тому извращенному чувству, съ какимъ иногда бередитъ свою рану больной. Связанный въ теченіе дня требованіями школьной дисциплины, принужденный продлывать все ту же рутину своихъ обязанностей педагога, окруженный буйной ватагой ребятъ, онъ срывался съ привязи ночью, точно плохо прирученный дикій зврь. Въ его вынужденной сдержанности въ теченіе дня для него было не мученіемъ, а утхой оглядываться на свои ночныя терзанія и помышлять о близкой возможности предаться имъ безъ помхъ. Если бы великіе преступники говорили правду (которой, какъ великіе преступники, они не говорятъ), мы рдко слышали бы отъ нихъ объ ихъ борьб съ преступной мыслью. Вся ихъ борьба, вс усилія направлены не противъ преступленія, а къ нему. Они борются со встрчными волнами затмъ, чтобы достигнуть кроваваго берега, а не удалиться отъ него. Этотъ человкъ прекрасно понималъ, что онъ ненавидитъ соперника самыми темными, самыми опасными силами своей души, и что если онъ выслдить его до Лиззи Гексамъ, отъ этого не будетъ добра ни самому ему, ни ей. Вс его труды клонились лишь къ тому, чтобы доставить себ мучительное наслажденіе увидть ненавистнаго человка тамъ, гд скрывалась она, — увидть его съ нею, отличаемымъ ея благосклонностью. И онъ такъ же хорошо зналъ, что послдуетъ съ его стороны, если онъ этого добьется, какъ зналъ, что онъ рожденъ на свтъ своей матерью. Я допускаю, впрочемъ, что ни той, ни другой изъ этихъ двухъ истинъ онъ не говорилъ себ словами.

Зналъ онъ и то, что онъ нарочно разжигаетъ въ себ гнвъ и ненависть, и что онъ затмъ и длаетъ себя игрушкой безпечнаго и дерзкаго Юджина, чтобы имть еще больше причинъ ненавидть его и еще больше предлоговъ къ самооправданію. И, зная все это, и все-таки продолжая идти по тому же пути съ безконечнымъ терпніемъ и настойчивостью, — могъ ли онъ, могла ли его темная душа сомнваться, куда онъ идетъ?

Одураченный, доведенный до отчаянія, усталый, онъ остановился противъ воротъ Темпля, когда они затворились за Рейборномъ и Ляйтвудомъ, разсуждая самъ съ собой, воротиться ли ему домой или покараулить еще. Весь охваченный въ своей ревности крпко засвшей въ мозгу его мыслью, что Рейборнъ, если даже не онъ устроилъ бгство Лиззи, во всякомъ случа участвуетъ въ секрет,- этотъ человкъ былъ твердо увренъ, что, преслдуя его по пятамъ, онъ наконецъ осилитъ его, какъ осилилъ бы и какъ нердко уже осиливалъ всякій предметъ изученія, входившій въ кругъ его спеціальности, помощью все той же неослабной настойчивости. Эта настойчивость уже не разъ сослужила ему службу, какъ человку небыстраго ума и бурныхъ страстей, и сослужитъ еще.

Покуда онъ смотрлъ на ворота Темпля, прислонившись къ косяку дверей одного изъ противоположныхъ домовъ, у него мелькнуло подозрніе, не скрывается ли она тамъ, въ его квартир. Это объясняло безцльныя шатанья Рейборна, да и почему, въ самомъ дл, не скрываться ей тамъ? Онъ думалъ и передумывалъ объ этомъ, и наконецъ ршился, если удастся, прокрасться на ту лстницу и подслушать у дверей. И вотъ, повисшая въ воздух блдная голова точно призракъ одной изъ множества головъ, когда-то выставлявшихся на Темпль-Бар, перенеслась черезъ улицу и остановилась передъ сторожемъ у воротъ.

Сторожъ посмотрлъ на голову и спросилъ:

— Къ кому?

— Къ мистеру Рейборну.

— Теперь ночь.

— Я знаю, онъ вернулся съ мистеромъ Ляйтвудомъ часа два тому назадъ. Но если онъ уже легъ спать, я только спущу пакетъ въ его ящикъ за дверью. Онъ ждетъ этого пакета.

Сторожъ ничего не сказалъ и отворилъ ворота, хоть и неохотно. Увидвъ, однако, что поститель пошелъ быстрымъ шагомъ по надлежащему направленію, онъ успокоился.

Блдная голова всплыла вверхъ по лстниц и тихо опустилась почти до полу у наружной двери квартиры. Двери изъ комнаты въ комнату были, должно быть, растворены. Откуда-то проходилъ свтъ огня и доносились звуки шаговъ по комнат. Можно было различать голоса — два голоса. Словъ нельзя было разобрать, но оба голоса были мужскіе. Черезъ нсколько минуть голоса смолкли, шаги затихли, и свтъ погасъ. Если бы Ляйтвудъ могъ видть, какъ лицо человка, прогнавшее его сонъ, смотрло и подслушивало за дверьми въ то время, когда онъ о немъ говорилъ, у него, пожалуй, пропало бы всякое желаніе уснуть на остальные часы ночи.

«Ея тутъ нтъ, но была, можетъ быть», сказалъ себ Брадлей.

Голова поднялась съ полу на свою прежнюю высоту, спустилась съ лстницы и приплыла къ воротамъ. Тамъ со сторожемъ разговаривалъ какой-то человкъ.

— А, вотъ онъ! — сказалъ сторожъ.

Догадавшись, что рчь шла о немъ, Брадлей взглянулъ вопросительно на сторожа и на стоявшаго передъ нимъ человка.

— Вотъ онъ принесъ письмо мистеру Ляйтвуду, — пояснилъ сторожъ, показывая письмо въ своей рук,- и я сказалъ ему, что одинъ человкъ только что прошелъ въ ту же квартиру. По одному длу, можетъ статься?

— Нтъ, — отвтилъ Брадлей, взглянувъ на незнакомца.

— Нтъ, — подтвердилъ угрюмо и тотъ. — Мое письмо — писала-то его моя дочь, а все-таки оно мое — мое письмо касается моего дла, а дло мое никого не касается.

Выйдя изъ воротъ нершительнымъ шагомъ, Брадлей услышалъ, какъ они затворились за нимъ и вслдъ за тмъ услышалъ шаги человка, который его догонялъ.

— Прошу прощенья, — сказалъ незнакомецъ, скоре споткнувшись о него, чмъ прикоснувшись къ нему, чтобы привлечь его вниманіе. — Вы, можетъ быть, знакомы съ тмъ… съ другимъ почтеннйшимъ.

— Съ кмъ? — удивился Брадлей.

— Съ другимъ, — повторилъ незнакомецъ, тыча куда-то назадъ черезъ правое плечо правымъ большимъ пальцемъ, — съ другимъ почтеннйшимъ, я говорю.

— Не понимаю, что вы хотите сказать.

— Глядите-ка сюда. — И, загибая каждую фразу на пальцахъ лвой руки правымъ указательнымъ пальцемъ, онъ продолжалъ: — У насъ два почтеннйшихъ, — такъ? Одинъ да одинъ — два. Законникъ Ляйтвудъ — это одинъ. Вотъ онъ — мой указательный палецъ. Одинъ — вдь такъ? Такъ вотъ, вы, можетъ быть, знакомы съ моимъ среднимъ пальцемъ — съ другимъ почтеннйшимъ то бишь?

— Я знаю его ровно настолько, насколько мн нужно его знать, — сказалъ Брадлей, нахмурившись и глядя прямо предъ собой.

— Урра-а! — закричалъ незнакомецъ. — Ура другому почтеннйшему! Я такого же мннія, какъ и вы.

— Чего вы кричите! Не забывайте, что теперь ночь… О чемъ вы тамъ толкуете — я не пойму.

— Слушайте, третій почтеннйшій, что я вамъ скажу, — отвчалъ сиплымъ шепотомъ незнакомецъ, переходя въ конфиденціальный тонъ. — Другой почтеннйшій взялъ себ манеру длать изъ меня шута, должно быть, потому что я честный человкъ и въ пот лица добываю хлбъ свой. А онъ — ни, ни! Не таковскій онъ парень.