Чтение онлайн

Петрушка поручил мне съездить в Петриков и там в губернской медицинской управе приписать к нему ученика.

Он бы сам съездил, сказал Петрушка, но ему жалко потерять день. А вдруг будут пациенты...

– Сумасшедшие порядки, - критиковал Петрушка царское правительство. Лодзь - фабричный город с полумиллионным населением считается уездом, а Петриков, мертвый город, о без малого тридцатью тысячами населения является губернией, административным центром самого крупного индустриальною края Польши. Чистое помешательство... Вы дадите секретарю медицинской управы двадцать пять рублей, и он вам проведет это в одну минуту, - учил меня опытный Петрушка.

– А зачем ему давать двадцать пять рублей?
– поинтересовался я.
– Разве это противозаконно - приписать ученика?

Петрушка улыбнулся моей наивности, - Вам уже, право, пора знать, что только подмазанные законы и действуют.

Но подмазывание оказалось совсем не таким простым делом, как я себе представлял.

Секретарь, субъект с большой лысиной, белой и гладкой, как облупленное яйцо, с подстриженными рыжеватыми бакеноардами, похожими на поджаренные котлетки, ни на минуту не оставался один в канцелярии, и я не знал, как сунуть ему то, что требовалось.

Вручив пакет с бумагами - паспорт, метрику, полицейское удостоверение о политической благонадежности, две фотографии и прошение, - я невнятно пробормотал что-то о благодарности. Секретарь и глазом не моргнул, как будто ничего не слышал. Тогда я, выразительно посмотрев на него, стал подмигивать и строить гримасы, которые должны были означать: "Ради бога, вышли наконец из канцелярии писца, у меня к тебе деликатное дело..."

Но секретарь оставался глух и слеп ко всем моим намекам и тайным сигналам. Будто меня здесь и не было, он не спеша достал из жилетного кармана гребенку и попытался несколькими одинокими волосками с затылка прикрыть свою огромную лысину. Покончив с этим, секретарь, указав длинным бледным пальцем на мой пакет, спросил:

– У вас здесь все необходимые бумаги?

– Все, господин секретарь!

Заглянув в конверт и лениво перебрав бумаги, он, не поднимая глаз, флегматично проронил:

– Не хватает еще одной бумаги.

– Какой, господин чиновник?

– Самой важной.

С той же флегматичностью он подал мне обратно пакет и широко зевнул:

– Берите ваши бумаги! Приписать нельзя!

Все мои вопросы и мольбы оставались без ответа.

Петрушка был вне себя от моей неловкости:

– Ну и человек! Как вы не понимаете, что он нарочно не остается один в канцелярии? Писец - постоянный свидетель его честности.

– Но не мог же я при нем...
– оправдывался я.

– Надо было вложить двадцать пять рублей в конверт вместе с бумагами. Он же вам ясно сказал, что не хватает самой главной бумаги.

Петрушке самому пришлось потрудиться и исправить то, что я чуть было не испортил.

Петрушка свое слово сдержал. Как только моими стараниями у него появился первый ученик, он начал добросовестно обучать меня деликатному делу зубной техники: смягчать стенсы в горячей воде, отливать гипсовые формы прикусов, шлифовать зубы, варить протезы в автоклаве и следить за температурой, очищать протезы от гипса и полировать до блеска каучуковые челюсти.

Мой учитель был мной очень доволен. Я с самого начала, говорил он, нащупал секрет профессии. Мне остается только доставить ему еще трех-четырех учеников, и он начнет допускать меня к пациентам. Правда, он забыл сказать, когда эти пациенты у него появятся.

– У вас есть все данные, чтобы из вас вышел хороший зубной врач. Скорей доставьте мне учеников...

Однако ни я, ни Пшепюрка и Петрушка больше пациентов в глаза не видали.

В один осенний день к Пшепюрке и Петрушке явился высокий немец, широкоплечий, с торчащими, словно крюки, усами, галантно поклонился и, отчеканивая каждое слово, представился:

– Фридрих Шульц, генераль-фертретер фюр Польн фон Аш унд зон, цанэрцтлихе инструментен унд материален, Лондон - Берлин [Фридрих Шульц, главный представитель в Польше фирмы "Аш и сын", зубоврачебные инструменты и материалы, Лондон - Берлин (нем.)].

И без лишних слов вывез из кабинета все, до последней мелочи - от зубоврачебного кресла до пинцета.

– Ничего не поделаешь. Дольше продлить платежи не можем, - это было все, что он нашел нужным сказать.

Зубоврачебный кабинет Пшепюрки и Петрушки закончил свое существование, и вместе с ним закончилась моя карьера зубного врача и зубного техника.

1941

ШВЕЙЦАРСКИЙ ПОДДАННЫЙ

Проходили недели и месяцы, а я все искал работу, любую работу, но тщетно.

Не знаю, какими путями все хозяева узнали, что у меня "длинный язык", что я не уважаю тех, чей хлеб ем, и вступаю в споры с клиентами.

"Он возразил самому Сидорову, московскому Сидорову".

Этого было достаточно, чтобы все двери оказались предо мной закрытыми.

Меня обычно епрашивали:

– Где вы раньше работали, молодой человек?

Я называл своих прежних хозяев: Пинкус и компания, Ротштейн и Клинковштейн... Особенно я надеялся на последних: что может служить лучшей рекомендацией, чем служба в такой солидной фирме?

– А, у Ротштейна и Клинковштейн а? Как ваша фамилия, молодой человек? Гм... Нет, молодой человек, служащие нам не требуются...

Все чаще и чаще приходили мне на память святые слова, которыми пан Липецкий проводил меня с последней должности: "Человек, который не знает, что клиент всегда прав, не годится ни для нас, ни для кого другого".

У меня не оставалось сомнения, что я попал в "черный список" и должен навсегда распрощаться с суконным миром. С тех пор как я был изгнан из царства сукна и шевиота, я перепробовал разные занятия: служил агентом у гравера и живописца вывесок, искал покупателей дтя какого-то фабриканта на визитной карточке, собирал объявления для вечернего листка, в котором никто не хотел объявляться, посылал корреспонденции в газеты, которые не платили гонорара, учился на зубного техника. Но после всех этих дел моим зубам работы все-таки не было.

Мое питание состояло главным образом из кисло-оладкого хлеба с изюмом, который я покупал у турка на углу улицы. Пять копеек стоил свежий хлебец и четыре копейки черствый - вчерашний. В большинстве случаев я покупал вчерашние хлебцы.

– Ничего, изюм на второй день не менее свеж, чем в первый, - острил рыжий парень, мой сосед по комнате, за которую мы, платили шесть рублей в месяц.

Этот рыжий парень, такой же полуголодный безработный, как и я, был весельчак.

Прихлебывая из чашки чай без сахара, он мне советовал: