Чтение онлайн

— Я отъ тебя, мамынька, йи худого слова нб слй-хала, ни косого взгляда не видала. Куда же ми ит-тить? Вжели не выгонишь, никуда н пойду отъ тебя...

— Сама видишь, Катюшка, жалю тебя, ровно род-ную дочь. Сама видишь... — всегда отвчала Акулина.

Катерина всегда до ужаса боялась покойниковъ и съ самой той ночи, какъ узнала отъ Демина о не-счастіи съ мужемъ, она н спала, посл же смерти Ивана къ ея горю и тоск прибавилась ещ боязнь увидть покойника. Ей казалось, что умершій мужъ всегда находится при ней и ищетъ только случая заговорить съ нею. Поэтому тепрь, особенно вече-ромъ, она ье оставалась одна въ дом и не ложилась въ свою постель, а спала на полу вмст съ семьей, при чемъ по бокамъ ея ложились Акулина и Маша, въ головахъ Аонька, а Гришутка въ ногахъ.

Леонтій, прізжавшій на похороны Ивана, сооб-щилъ Катерин, что мать ихъ при всти объ убійств зятя свалилась съ печи и такъ расшиблась, что про-лежала вс дни и встала на ноги только въ день по-хоронъ, а теперь Леонтій наказалъ сестр черезъ одну черноземскую бабу, чтобы Катерина скор пріхала спровдать старуху, потому что ей стало хуже.

— Надоть навстить сватью-то, доченька, — ска-зала Акулина невстк.

Катерина съ лихорадочной поспшностью стала со-бираться въ дорогу, думая о томъ, какъ она встр-тится съ матерью и какъ будутъ плакать вмст.

— Ты позжай, не ходи пшомъ, — сказала Аку-липа.

.. Въ избу со двора вошелъ Аонька.

— Да вотъ, Аонюшка,— обратилась она къ сыну,— зацряги-ка поскор лошадку, да свези Катю въ Чер-ноземь. Наказывали, сватья занедужала.

Аонька недовольно шморгнулъ носомъ и намор-щился; лицо его приняло капризное выражені; тол-етая нижшм губа , оІвадА а.змеап-кагйк.-150

— Не поду я въ Черноземь! — въ неожиданномъ злобномъ азарт выкрикнулъ онъ, повсилъ шапку на гвоздь и, надутый, не раздвшись, слъ на лавку.

— Да почему же теб не похать, Аоня?

— Не поду да и все тутъ! — упрямо проговорилъ онъ, стараясь'подобрать непокорную, дрожащую ниж-нюю губу.

— Такъ ты запряги только, а Гришутка свезетъ, — съ терпливымъ смиреніемъ сказала Акулина своему любимцу. — Свезешь, што ли, Гришутка?

— Да я и запрягу самъ. Што я безъ Аоньки не слажу, што-ли? — съ особой гордостью вызвался мальчикъ и, схвативъ шапку, побжалъ къ двери.

— Не дамъ гонять лошадь. Вотъ и все. Пущай Катя подождетъ до утрія. По утрію свезу ужъ... — ршительно, какъ заправскій хозяинъ, заявилъ Аонь-ка.—Штой-то сть охота. Собирайте ужину, што ли? — добавилъ онъ, какъ бы подчеркивая, что вопросъ р-шенъ и не подлежитъ пересмотру.

— Слышь, доченька, што говоритъ Аоня? Нонче лошадку-то и вправду уморили. По утрію свезетъ. Што теб не подождать до утрія-то?!

— Нтъ, мамынька, [я уже собраЛась. Дойду и ппіомъ.

— Ну, какъ хочешь, доченька, поклонись свать-то и сватамъ.

Катерина вышла изъ дома передъ вечеромъ. Дулъ прохладный, влажный втеръ, срывавшій съ деревьевъ пожелтвшіе рдкіе листья; по туманному пебу без-покойно ползли, то обгоняя, 'ГО смшиваясь другъ съ другомъ, срыя и темно-срыя тучки, иногда дарившія непродолжительнымъ, мелкимъ и частымъ, косымъ дождемъ. Онъ также внезапно начинался, какъ вне- ' запно и обрывался, точно вдругъ ршался разлиться во всю, но при первой же попытк передумывалъ, и низко спустившееся солнце то на мгновеніе какимъ-нибудь краемъ показывалось^цріііап^ка^акДУ • 151

тучками и обливало своими прощальными лучами сжа-тыя поля, взошедшія зеленя, черную дорогу и жел-тые перелски и тогда все оживало и веселло, то снова заволакивалось рзво бжавшими тучками и тогда все вокругъ никло, темнло и мертвло...

Мать Катерины лежала въ нетопленной, неприбран-ной изб, на сдланной изъ жердей зыбкой кровати, на соломенник, прикрытая куравчатымъ *) засален-нымъ одяломъ и еще поверхъ тулупомъ. Вс до-машніе съ утра ушли на молотьбу. У нея только что прошелъ приступъ лихорадки. Голова хотя и была еще слаба, но боль и шумъ въ ушахъ нсколько по-утихли, и вся она, вспотвшая, слабая, испытывала то чувство облегченія, пріятной усталости и покоя, какое обыкновенно наступаетъ у больного вслдъ за пароксизмомъ.

Сейчасъ Прасковья горевала объ убитомъ зят и въ ея кроткомъ, любящемъ сердц заныла недавняя незаживающая рана: она вспомнила о «казенномъ» сы-н, убитомъ въ минувшую войну подъ Мукденомъ.

Это была ея никогда неумолкаюіцая печаль по-слднихъ лтъ, особенно дававшая себя чувствовать въ дни семейныхъ несчастій и болзни.

Родивъ сама тринадцать дтей, изъ которыхъ въ живыхъ осталось шестеро (два сына и дочь всегда жили въ Петербург), Прасковья выкормила своей гру-дью пріемыша изъ Воспитательнаго дома и очень по-любила его. Въ ея дом онъ и выросъ, и когда его взяли въ солдаты старуха смертельно затосковала. Дни полученія писемъ пріемыша были праздникомъ для нея. Такъ прошло три съ лишнимъ года; бли-

152

зился уже срокъ возвращенія сына изъ полка; сол-датъ уже написалъ, когда, на какой недл его ждать домой. Старуха ожила,' готовилась къ встрч, б-гала, какъ молодая, считая дни, отдлявші ее отъ свиданія съ любимцемъ. Но на самой маслениц при-шла страшная всть: сынъ просилъ въ письм у батюшки и матушки благословенія, навки нруши-маго, потому что его вмст съ полкомъ отправляли на войну. ’.

Съ этого дня вся жизнь Прасковьи сосредоточи-лась въ постоянныхъ опасеніяхъ за сына, въ горя-чей молитв за нго и въ трепетномъ ожиданіи в-сточекъ съ театра войны. Письма приходили рдко и посл каждаго изъ нихъ старуха на нсколько дней оживала, бгала къ деревенскимъ грамотямъ и дик-товала пространныя посланія къ сыну, ревниво наб-людая за тмъ, чтобы грамоти не мняли ея словъ и не вставляли своихъ. Въ этцхъ письмахъ она осо-бенно подчеркивала, чтобы сынъ не осрамился, что-бы всегда впереди шелъ на врага и безпрекословно подчинялся своимъ начальникамъ. Но чмъ дальше шло время, тмъ состояніе души Прасковьи станови-лось все тревожне и безпокойне. Посл боя подъ Мукдномъ письма отъ пріемнаго сына совсмъ пре-кратились. Старуха ходила, какъ тнь, ко всему глу-хая и слпая и цлыя ночи простаивала на молитв. Только спустя полгода она доподлинно узнала, что сынъ убитъ, но еще гораздо раныпе, чуть ли н въ дни мукденскихъ боевъ вщее сердце подсказало й печальную всть. Живая, бодрая старуха какъ-то быстро ссохлась вся и стала часто прихварывать.

Сейчасъ, лежа одна въ пустой изб, куда скупо пробивался вечерній свтъ чрезъ два запыленныхъ окошка съ маленькими, матовыми отъ старости стек-лами, Прасковья съ подступившими къ горлу и гла-замъ слезами, начала тихонько причитывать. .

153

Причитыванія были скорбною пснью оя души. Вс важнйшія событія я жизни и жизни семьи вы-ливались ею въ причитываніяхъ. «Такъ-то вышла я на порогъ, солнце только что всходило, — начала шопотомъ Прасковья, — и спросила я у краснаго у сол-нышка: «Красно солнце восходимое, ты свча н-угасимая, наше теплое, обогрвающее, обогрваешь ли мово чада милаго во чужихъ-то во земелюшкахъ, што во дальнихъ, во украинныхъ, у злодевъ у невр-ныихъ?» И только такъ спросила я, ікакъ послало солнце встника: — вдругъ пахнуло на меня втромъ буйныимъ на мою-то на блу грудь, на мое-то на ре-тиво сердце. И помчалась мысль моя быстрая, загу-ляла дума борзая во мое.й бдной головушк. Дога-далась я, придумала, что прилетла ко мн скора всточка отъ моего сиротинушки. Врно попался, мое дитятко, онъ подъ пушки подъ чугунныя, онъ подъ ядра начиненныя прямь ему въ буйну головушку, иль ружьемъ страшнымъ въ блу грудь, штыкомъ вострымъ въ ретиво сердце. Онъ упалъ ли на сыру землю, онъ на кровь ли иа горячую; его скрыли, чадя милаго, што во матушку во сыру землю все чу-жіе-чужестранніи, не омыли лицо блое, не сняли пла-тье кровавое. Ты катись-ка, горюча слеза, до мого чада милова, ты омой ему лицо бяое, да его платье кровавое. Можетъ, будетъ тое времячко, тое времячко счастливое, что у са^мого Христа, можетъ, свидимся мы, встртимся въ зеленомъ саду, штобъ узнать мн лицо блое, да его платье военное».

Только самое начало, нсколько первыхъ словъ, прошептала Прасковья, остальное договорила моло-дымъ, мелодичнымъ голосомъ. Безъ затрудпенія, безъ запинки катились слова съ языка ея, какъ катится съ горы въ долину звенящій, свтлый ручей, родив-шійся гд-то далеко, въ чистой поднебесной высот.

Со двора щелкнула ^ ііколда)ітвП)Іка~ьи3к.И'

творилась наружнай дверь, потомъ уже въ снях послышались приближающіеся піаги.

«Кого-то Богъ принесъ?» — подумала Прасковья и обрадовалась; ей тяжко было цлый день пролежать, не видя человческаго лица.

Дверь въ избу отворилась. На порог кто-то по-явился, но такъ какъ уже начинало смеркаться, то Прасковья, приподнявъ голову съ подушки, не могла сразу узнать, кто именно вошелъ.

— Кто тамъ? — окликнула она.

— Свои, — отозвался низкій, контральтовый го-лосъ Катерины, и сама она, похудвшая, съ толстымъ животомъ, быстро приблизилась къ матери и нагну-лась къ ней съ замерцавшими отъ радости глазами.