Чтение онлайн

Может быть, мы можем использовать любовь Алека ко всему сконструированному, чтобы донести до него вкус чтения: надо покупать объёмные и говорящие книжки и т. п.

Аня говорит лучше по-немецки! М., отводя их в детсадик, слышал, как она сказала Ли-Рою: «Ich habe den Stein gefunden!»

Mein, auch – как были выучены, так и остались, хотя «мой» – короче немецкой параллели и «тоже» – не длиннее.

Смотрели книгу о динозаврах и фильм об Исландии, с вулканами. Всё это им показывал М.; Аня сердится на моё «вулкан», поправляет: volcano; удовлетворилась не столько моим разъяснением, что у папы и мамы разные слова, сколько тем, что lava оказалась и у меня лавой. Получается, забывает, что «папа так говорит, а мама по-другому; папа и мама говорят на разных языках».

Любимые книжки Ани: о динозаврах, о золотой рыбке. Из русских оба просили читать: «Самовар» Хармса, «Курочку Рябу», стишок о козе рогатой, «Репку» – может, потому, что изображаю действия? «Волк и семеро козлят» нравится обоим: можно нажимать на волка-пищик – и искать спрятавшихся козлят на картинке. «Телефон» – скажем так: не вызвал сопротивления, как и восторга тоже. Всегда готовы «читать» книжки с наклейками. Фильм о вулканах (похож на фантазийные экспериментальные фильмы Нормана МакЛарена, хотя вообще-то документальный) – Аня не боится! а мультфильм о монстрах смотреть не хочет, страшно… (Кстати, из русских книжек не хочет видеть «Закаляку».)

После «Закаляки» и «Монстров» началось: «Я боюсь». Боится – крокодила в постели, машин на улице, всего…

Что это? Алек:

«коза» – о воздушном змее в небе;

«хеба» – а хочет чаю.

Необъяснимое.

Загадочные реплики Ани. Анино (теперь излюбленное): «Я боюсь», – потом: «Не надо фильма». Я, без надежды на разговор: «Почему? Что в этом фильме плохого?» – «Машина». – «Какая машина?» – «Гончая!» (По крайней мере, так звучало.) – «Гоночная?» – «Да». Я отошла ошарашенная: этого слова они точно знать не могут, ни я, ни мои родные-знакомые, ни наши фильмы или книжки не называли…

Аня уже и в моём присутствии говорит с братом по-немецки: «Bleib hier!», «Was ist los?»

Алек не только повторяет, но и говорит охотно, выговаривает лучше, обнаруживаются всё новые слова, и немецкие тоже: meine Schuhe, meine Jacke, bleib hier… Но… попытка составить ещё один список Алековых слов, начатая с большими надеждами, закончилась почти провалом: из карточек, которые уже несколько раз «проходили», назвал крайне мало. По-русски – всего несколько слов (фитот = цветок, собака, машина, ведро, дом, банан, лампа; носок – это, правда, когда показала на его собственные носки), ещё меньше по-английски (airplane, boot, book, pot), пару немецких (булун = Luftballon, Hose, Ball). А шапка, рыба, медведь, ягоды, гриб, юла, лист, карандаш, лошадь, молоток, дерево, майка, солнце, лопата, кошка, морковь, нож, птица, любимый телефон – забыл? (Что ж говорить о вещах, которые редко видит…) В основном ждёт подсказки – и ведь слова уже знает! Над ботинками, которые ещё утром сам называл по-немецки, думает – потому что игру начала по-русски? Или память отвратительная? Игрушку-тигра называет… крокодилом; и так далее.

На другой день вечером ещё раз попробовали – на этот раз играл с желанием, не хотел заканчивать (пришлось спрятать карточки, о которых думаю, что слова всё равно не знает) – назвал больше слов. Благодаря повторению?

Русские: птица, киса, ыба, майка, гиб. Английские: sun, horse.

Анина грамматика. Спрашивает меня: «Hast Du купил?» А день назад я ещё радовалась, что она грамматически правильно говорит: «Я мокрая».

Алек просит «хеба» – хочет ножницы. Ни за что бы не догадалась, если б Аня перед тем не требовала «резить» и если б Александр, прося, не показывал на ящик с иголками.

Аня отказывается признать, что написала в кровать. Говорит быстро и горячо: «Не надо ругать… Плакать»… И т. п. Я объяснила, что не ругаю. Чуть позже заходит в ванную, видит описанную простынку – говорит: «Анечка написала». Уменьшительный суффикс – для компенсации стыдного признания? оттого, что стыд пропал? Из жалости к себе, для утешения? Называет себя Анечкой теперь часто.

Каламбур: «Einsteigen… два steigen… три steigen…»

Аня говорит с берлинским акцентом. М. собирает её в детсаду: «Take your pants off!» Аня не слушается, пришлось повторить требование. Как выяснилось, она намеренно дурила: сияя улыбкой, передразнила М., а перед тем добавила: «Habe ick die gesaacht!»[ «Я тебе сказал»] – с берлинским акцентом, предложение явно детсадовского происхождения (от одной из воспитательниц?).

Спор между М. и Аней. М.: «I say apple!» – Аня: «I say Apfel!»

Аня наконец (иногда) более-менее развёрнуто рассказывает о садике. Сообщает (мне слышится упрёк), что в садике ели Stulle (бутерброд с колбаской, что дома есть М. не разрешает), «гуммигэрхен» = Gummib"archen (желатиновые фигурки медвежат, дома не поощряются) и «сухарики» (предпочитаем давать фрукты и полноценный завтрак-ужин). Иногда говорит, что кто-то дрался. Что приходила Дёрте, танцевали…

Объясняю М., что хочет Аня: «Сумочка ist eine kleine Tasche» – Аня возражает: «Большая». Т. е. уже освоилась в нашем «тайном» немецком.

Анино речетворчество: washing car – стиральная машина.

Аня спокойно говорит сложные слова. Например: «тевелизор». Алек говорит на слог меньше: «бабалян / балян» = барабан. Больше уподобляет согласные.

М. спрашивает о картинке: «What is it?» – «Кошка». М. переспрашивает, с тем же результатом; всё повторяется ещё раз. Аня наконец понимает: «Cat».

Сердце кровью обливается, когда он говорит: мычит, слова вырываются толчками: «Сунуть… карман… мой» (кухонные часы-петушка). Придёт ли время, когда заговорит так, как другие дети в его возрасте?

Weihnachtsmarkt в детсаду. Карусель пользовалась бешеным успехом – и у наших. Аня – что редко с ней бывает – перестала слушаться: не хотела уступать место на лошадке следующим желающим. Алек же хотел сесть на вполне определённого зверя – и упускал освобождавшиеся места и шанс покататься; понятно, впадал в истерику. В конце концов попросила маму из нашей группы: пусть её ребёнок и Аня поменяются местами (на место ребёнка должен был сесть вместо Ани Алек). Бедную Аню пришлось отдирать силком от карусельного места. Было стыдно.

М. показал Алеку яблоко, спрашивая, что это. Алек ревел, отодвигался, мычал «nein», как будто мы его заставляли это яблоко есть. Не назвал.

Играли с успехом в «послушную Лялю»: я отдавала команды («Ляля, ложись… подними руку… встань на четвереньки… а теперь, пожалуйста, сядь… танцуй…»). Алеку часто приходилось показывать (т. е. я сама была не только волшебником, но и Лялей).

Аня с готовностью и правильно отвечает на вопросы из обучающих детских книжек, серии «Игры со сказками» («Школа раннего развития») – Алек не проявляет интереса. Потому что не понимает? потому что вопросы не всегда интересны? (Кстати, английские книжки – doctor’a Seuss’a (доктора Суса. – Прим. ред.) – неизмеримо креативнее русских и больше развивают; ИМХО, конечно.)

Даже Аня всё ещё не слишком хорошо говорит… Её русский – часто набор слов, из которых связные предложения мастерю я («Папа… нет… работать» – «Папа ушёл на работу») – она, повторяя, только ещё учится говорить грамматически правильно.

М. говорит, в английском у Ани, помимо немецкого акцента, специфические ошибки: немецкий порядок слов. Немецкий не только у Ани, но и у Алека лучше прочих языков. Может, потому, что в садике ежедневно усваивают житейски необходимые готовые блоки: «Hast du geh"ort?», «Mach das nicht»; такое в состоянии сказать и Алек… Там же и «цивилизуются»: перед едой желают друг другу: «Апитит»…