Чтение онлайн

В Средние века на эти вопросы не давалось четкого ответа, но некоторые аспекты активно обсуждались. В результате борьбы за инвеституру в церкви как организации появилась важная инновация. Были сделаны важные шаги, которые привели к учреждению самостоятельных органов управления внутри церкви. Корпоративная идентичность епархии укрепилась, хотя она никогда не была полностью отделена от идентичности ее епископа.

Новшеством, изменившим корпоративную идентичность церкви, стал новый договор о собственности и об отчуждении церковного имущества. Начиная с XIII в. и далее стало общей практикой признавать, что владение церковной собственностью не закреплялось за индивидуальным лицом или епископом, не связывалось оно и с общественным статусом его должности. В частности, епископ давал клятву не отчуждать фискальные ресурсы церкви без согласия кафедрального капитула. Предвосхищая современные споры о собственности, контроле и фидуциарной ответственности, развитие канонического права начало идентифицировать интересы церкви как корпоративного органа в отношении к реальной собственности. Отдавая приоритет корпоративным интересам в вопросах собственности, церковь, congregatio fide Пит — объединение верующих, представляемое канониками кафедральных капитулов, — приобрела рычаг в лице епископа как лидера, а также контроль над епископами как представителями корпорации в более широком мире. Формализация процесса согласия и консультации между епископом и кафедральным капитулом создали организационную структуру, которая дала независимую жизнь корпоративному органу [86] . Эта структура распространилась и дальше на всю структуру церкви, когда папы также начинали включать обещания не отчуждать церковную собственность во время присяги при вступлении в сан.

В этих новых договоренностях проглядывают ростки элитной организации, независимой от государства, — общины или прихода, чья корпоративная идентичность была создана и связана с собственностью корпоративной группы. В XIII в. церковь не предоставляла свободу действий отдельным церквам. Епископы были столь важным могущественным элементом в политическом балансе того времени, что господствующая коалиция пока не пыталась лишить епископов источников их ренты. Отождествляя корпоративную идентичность отдельного собора с собственностью, которая приносила епископальную ренту, закон все же начинал выдавливать организацию церкви из структуры государства. Кафедральный капитул стал в ограниченном, но важном смысле самостоятельным корпоративным органом. Епархия начала становиться субъектом права, независимым от милости папы римского, епископа или короля.

Подобно тому как Каролинги и папы заключали свои соглашения в классических формах римского права, так и Григорий VII утверждал, что его политика была законной. Кризис инвеститур обострил интерес к римскому и каноническому праву внутри церкви. Более того, претензии Григория в отношении светских сеньоров стимулировали развитие изучения гражданского права. Новые идеи о корпоративной идентичности церкви были встроены в публичное право церкви и государства. Как мы рассмотрим в главе 5, Канторович показывает, что светские правители во время своей коронации также начали давать обязательство не отчуждать общую собственность.

Следующий большой конституциональный кризис случился в 1378 г. На протяжении семи десятилетий папский престол базировался в Авиньоне и, когда правящий папа умер, находился в процессе возвращения в Рим. Сначала коллегия кардиналов избрала папой Урбаном VI итальянца Бартоломео Приньяно. Несколько месяцев спустя коллегия кардиналов объявила, что ее принудили избрать Урбана под давлением и что она хотела бы изменить свое решение. Затем коллегия избрала французского папу, Клемента VII, быстро вернувшего папский престол в Авиньон. Церковь застряла в другой конституционной аномалии: у нее было два папы [87] . Из-за того что кризис инвеституры не урегулировал вопрос о том, кто обладал конечной властью принимать решения, касающиеся церкви во времена кризиса, — папа или Вселенский собор, церковь предстала перед дилеммой.

Вопрос не был решен вплоть до Вселенского собора, созванного под давлением французского короля и кайзера Священной Римской империи, который собрался в Констанце в 1414 г. Собор в Констанце подтвердил, что в важных вопросах решения Вселенского собора обладают приоритетом перед решениями папы, и постановил, что отныне собор будет созываться регулярно. Кон- цилиаристы праздновали победу, был утвержден новый конституционный строй церкви. Раскол вызвал конкретное восприятие церкви как корпоративного органа, независимого и потенциально самоуправляемого. Во времена кризиса конечная власть в церкви оставалась у общины верующих, congregatiofidelium, представленной Вселенским собором. Соборы представляли элиты — архиепископы, епископы, аббаты и кардиналы, — а рядовые прихожане не были представлены в них ни в каком отношении. И все же узнаваемая корпоративная сущность получила признание.

Великий раскол стал конституционным кризисом. И хотя ключевой кризис произошел внутри церкви, он распространился на более широкое европейское общество посредством отождествления внутрицерковных фракций с фракциями в европейской политике. Тесные параллели между каноническим и гражданским правом могли бы внести новшества Констанцского собора в более широкую структуру господствующей коалиции в Европе. Церкви развивали корпоративную идентичность, независимую от государства, следуя принципам, принятым на соборе в Констанце.

По иронии конституционные меры предосторожности Констанцского собора, хотя и тесно встроенные в каноническое право, не предотвратили восстановления папского могущества. Папы вскоре перестали созывать регулярные соборы. Папа не только оставался главой церкви, но и, будучи наместником Бога на земле, стоял над церковным законов. Фактическая концентрация власти папы и римской церкви стала мощной силой, приведшей к Реформации после 1520 г. Если бы решения Констанцского собора действительно стали каноническим правом, верховенство папы над законом было бы неконституционным. Решение этого вопроса нелегко далось католической церкви.

Предыдущая часть была посвящена церкви, поскольку в правовой и политической обстановке средневековой Европы организационные изменения в структуре церкви мгновенно переносились на все общество. Однако проблема гарантии организационной независимости для элит не была решена церковью. Это тонкий вопрос. В наших следующих примерах мы обратимся к Франции и Англии после XVI в.

Во Франции XVI1-XVIII вв. усиливающаяся поддержка корпоративной идентичности организаций элит проходила плавно. Несколько французских корпораций тем не менее функционировали в стиле современного бизнеса. Корпоративная идентичность была создана для суда, муниципальных властей и внутриправительственных финансовых учреждений. Корпорации были центральными институтами в развитии французской экономики и политики. Франция была нацией независимых и различных географических единиц, каждая из которых имела свою историю, институты и отношения с центральным правительством. Корпорации обеспечивали важную составляющую, при помощи которой господствующая коалиция скрепляла отношения по всей стране благодаря четкому созданию ограниченных входных привилегий для корпорации. Корона создала ренты, которые в дальнейшем могли быть разделены с должностными лицами корпораций, а продажа и налоги с корпоративных должностей обеспечивали важный источник королевских доходов. Возвышение корпоративных групп было тесно связано с финансовой структурой французской короны [88] .

В обмен на создание корпоративных привилегий корона продавала должности внутри корпорации для представителей элиты. Должностные лица могли продавать свои должности или же передавать их потомкам в рамках сложного свода правил [89] .

Города были ключевыми корпорациями. Изучение города Лилль Боссенги (Bossenga, 1991) приоткрывает завесу над внутренней кухней корпораций в господствующей коалиции Франции XVII–XVIII вв. В 1667 г. Людовик XIV завоевал Валлонскую Фландрию и принял ключи от города Лилль. После переговоров с главами города Людовик подтвердил древние права и прерогативы Лилля и подписал договор о капитуляции, детализировав привилегии, дарованные городу. После восхождения Людовика XV в 1726 г. привилегии Лилля были подтверждены вновь, на этот раз после выплаты 703300 ливров, которую город расценил как нарушение тех самых привилегий, которые он приобретал. В 1774 г. Людовик XVI взошел на престол и, хотя он не принуждал Лилль к денежным платежам, взаимные клятвы и воздаяние почестей прежним привилегиям города его не слишком интересовали (Bossenga, 1991, р. 1–4).

Как и большинство городов, Лилль обладал старинными привилегиями, которые наделяли город корпоративной идентичностью, возложенной на его ведущих граждан. Лидерство не было выборным, но определялось членством в корпорации муниципального правительства. Идентичность и корпоративные привилегии были устойчивы, но зависели от жизни и личности смертных владык города. В некоторых планах город представлял собой бессрочную организацию. Членство в муниципальной корпорации существенно увеличивало социальную значимость личности, но идентичность города самого по себе как корпоративного целого не зависела от индивидов, которые составляли корпорацию. Город мог занимать деньги по ставкам ниже, чем король. Находясь в непростом финансовом положении, король в принудительном порядке занимал у города, в основном предлагая к продаже новые позиции в муниципальных корпорациях. Городской совет вынуждали покупать новые должности при помощи заемных средств. Корона также налагала фискальные обязательства на город, как натуральные, вроде снабжения и квартирования войск, так и денежные, когда город был должен перечислять долю своих налогов в центр (Bossenga, 1991, р. 22–46).

Такие муниципалитеты, как Лилль, находились на пол- пути от бессрочного существования. Некоторые аспекты корпоративной идентичности Лилля существовали бессрочно, другие были объектом воли короля, а вся корпорация была потенциально зависима от доброй воли лично правителя. Признание того, что Лилль обладает старинными привилегиями, было молчаливым признанием того, что Лилль обладает собственной корпоративной идентичностью, независимой от короны. В обычные времена город и король стали бы договариваться об изменениях в соглашениях, но в тяжелые времена король обладал способностью изменить соглашение, односторонне манипулируя несколькими планами корпоративной структуры, такими как число позиций в корпорации. Король мог и признавал город Лилль и его привилегии, но это зависело от постоянно меняющихся обстоятельств как внутри, так и вне Франции. Таким образом, король не мог достоверно обещать соблюдать свои соглашения с Лиллем, он разорвал их, когда обстоятельства вынудили его к этому. В подобных условиях находились тысячи городов, судов и корпоративных единиц во Франции. С одной стороны, в 1700 г. Франция с корпоративной точки зрения была самым организованным обществом, которое к тому моменту истории знал мир. Тем не менее нужды Франции как зрелого естественного государства, коалиция интересов, зависящих от сил, находягцихся в постоянном движении, препятствовали обретению этими корпорациями бессрочного существования, совершенно независимого от короны.