Чтение онлайн

Устройство институтов, способных сократить коррумпирующее, вызывающее разногласие влияние фракций, стало основанием современной концепции сбалансированного, или смешанного, управления. Республиканские политические теоретики XVIII в. напрямую отождествили организованные политические фракции, организованные экономические группы интересов в форме корпораций и фракции как таковые [178] . Конституционная структура Великобритании, Франции и США в 1800 г. не поддерживала политические или экономические организации открытого доступа. Как подметил Хофштадтер в 1969 г., Конституция США 1787 года была «конституцией против партий». Парадокс начала XIX в. заключается в том, что общества, в которых люди изначально верили в то, что политические партии и корпорации есть нечто опасное, даже злое, в конечном счете благословили массовые политические партии открытого доступа, а также согласились с корпоративными формами экономических, религиозных, образовательных и иных проявлений социальной активности. Утверждение, которое можно встретить в большинстве исторических исследований последних двухсот лет, о том, что рост конкурентных политических партий и конкурентного доступа к экономическим организациям в начале XIX в. стал прямым следствием идейХУШв., нуждаетсяв переосмыслении. В Великобритании, Франции и СШАдействительный переход — то есть изменения в структуре обществ, институционализировавшие открытый политический и экономический доступ — произошел именно в XIX, а не XVIII в.

Боязнь фракций вытекала из опасения, что одна элитная фракция получит преимущество над всеми другими фракциями. Если баланс между фракциями окажется нарушенным, то за этим неизбежно последуют тирания и рабство, так как победившая фракция использует свое преимущество и подчинит себе все остальные фракции. Тирания и рабство — это формы правления, при которых управляемые не дают своего согласия на ту политику, которую избирают правители [179] . Тирания и рабство были характерны для большинства естественных государств. Республиканские теоретики стремились к созданию особого естественного государства — общества, в котором все индивиды, достойные того, чтобы быть гражданами, пользуются своими привилегиями и эти привилегии надежно гарантированы. Они пытались создать хорошие естественные государства, обеспечивающие консенсус всех значимых элементов общества; таким образом, правление неизбежно должно было оказаться смешанным, не допускающим того, чтобы одна фракция уничтожала другую посредством насилия или восстания.

Язык здесь вполне может ввести нас в некоторое заблуждение. До 1800 г. понятия «фракция», «партия» и «группа интереса» использовались в политических дискуссиях взаимозаменяемо. Фракции не были организованы формально. Фракциями были скопления индивидов, сплоченных схожими интересами, нередко объединенные в сеть патрон — клиент под началом властного или харизматического лидера. Понятие «партия» до 1800 или даже до 1850 г. (в зависимости от страны и выразителя) не относилось к тому, что мы сегодня называем организованной политической партией. Партии с формальной организацией начали формироваться лишь в начале или в середине XIX в. К концу XIX в. партиям уже не только дозволялось существовать, от них даже требовали становиться мотором политической конкуренции. Процесс формирования партий в Великобритании, Франции и США шел разными путями, эти пути будут рассмотрены нами ниже. Для ясности: с этого момента мы используем понятие «политическая партия» для обозначения (потенциально) конкурирующих, нередко бессрочных политических организаций, имеющих формальную структуру. Политических партий, организованных на постоянной основе, не существовало нигде в мире, пока они не появились в США в 1820-х и 1830-х гг. [180] .

В отличие от партий фракции — это группы индивидов, имеющие общие цели или интересы; они есть в любом обществе. Политические партии в большинстве современных обществ — это организации, состоящие из множества фракций. Страх перед фракциями в естественном государстве расширился до страха перед партиями, так как организованные фракции были способны на насилие. Повсеместность гражданских войн и неконсолиди- рованность военной силы в естественных государствах сделали боязнь фракций реальной гнетущей проблемой. Если фракции и партии никак не ограничивать, то баланс сил в политической системе окажется нарушенным, конституция будет коррумпирована, за этим уже неминуемо последуют тирания и рабство. Для читателя родом из XXI в. данные слова, конечно, имеют смысл, но все же они представляются ему своеобразным параноидальным преувеличением. Мыслители XVIII в. прекрасно знали, что такое тирания и рабство. Многие американские теоретики имели рабов — как им не бояться тирании и рабства, если последние мелькают вокруг них, готовясь взять инициативу в свои руки, как только государство утратит способность поддерживать баланс? [181]

Скиннер (Skinner, 1998; Скиннер, 2006) объясняет, что политические теоретики XVIII в. использовали понятия «тирания» и «рабство» для описания ситуации, при которой управляемые не дают своего согласия тем, кто ими управляет. Бейлин идет еще дальше в своем прочтении памфлетов Американской революции:

Я начинаю видеть новый смысл в словах, которые я наряду с многими другими историками игнорировал как простую риторику и пропаганду, — «рабство», «коррупция», «заговор». Эти пафосные слова настойчиво использовались публицистами с такими разными социальными статусами, политическими позициями и религиозными убеждениями; они так логично встраивались в паттерны радикальной и оппозиционной мысли; они так ясно отражали реалии жизни в эпоху, когда еще процветали мо-

. нархические автократии, когда стабильность и свобода «смешанной» английской конституции были недавним примечательным достижением, когда страх перед заговором [фракции] против устоявшейся власти был встроен в саму структуру политики, что я начинаю подозревать: эти фразы значили нечто очень реальное как для писателей, так и для читателей, это были реальные страхи, реальные заботы, это было ощущение реальной опасности, скрывающейся за громкими словами, а не про- 1 сто желание повлиять с помощью риторики и пропаганды на инертные умы пассивного населения (Bailyn, 1965, p.ix; также см.: Bailyn, 1967; Бейлин, 2010).

В XVIII в. американцы и британцы, наблюдавшие за развитием политики в Великобритании, опасались того, что фракции, сплоченные имеющимися у них экономическими привилегиями, например долей акций в Банке Англии и иных компаний, захватят контроль над политическим процессом и подкупят независимость палаты общин. Как подчеркивает Бейлин, у этих людей был реальный страх по поводу того, что случится с их обществами, если фракциям позволят манипулировать экономическими привилегиями с целью получения контроля над процессом принятия политических решений. Подобные страхи, укорененные в представлениях о причинно-след- ственных связях в том мире, в котором они жили, сыграли центральную роль в решении американцев поднять восстание против Великобритании.

Многие политические теоретики были уверены в своем знании решения насущной проблемы: контролировать фракции можно посредством смешанного правления [182] . Все большая значимость конституции общества — как писаной, так и неписаной — для встраивания сущностных интересов монархов, землевладельцев-аристо кратов и коммерческих элит в структуру, которая позволит нейтрализовать опасность каждой из этих фракций путем соотнесения их интересов друг с другом, резюмировала структуру стабильного зрелого естественного государства. Большинство политических мыслителей в Великобритании, Америке и Франции полагали, что английская конституция — лучшее из того, что было создано в истории человечества [183] . Однако они опасались того, что в XVIII в. она окажется под угрозой со стороны фракций.

Основной угрозой английской конституции и утверждаемому в ней принципу сбалансированного правления считались корпорации и партии, то есть организованные экономические или политические группы интересов. Новые военные и финансовые обстоятельства в Великобритании XVIII в. способствовали развитию двух тенденций. Во-первых, экономические организации и корпорации, например Банк Англии и Компания Южных морей, тесно связанные с финансированием государства, получили исключительные экономические привилегии. Во-вторых, в условиях революционных договоренностей, достигнутых между парламентом и королем Вильгельмом III, рост государственных сборов и трат требовал одобрения парламента. Результатом стало гораздо более тесное сотрудничество между королем (а также его кабинетом) и парламентом, следствием этого стало развитие законодательных групп интересов, чувствительных к интересам короля. Развитие парламентских групп интересов увеличило количество фракций. Систематическое использование экономических привилегий позволило коалиции вигов при Роберте Уолполе эффективно проводить интересы короля в парламенте [184] . Привилегии включали в себя распределение национального долга, создание привилегированных корпораций, манипулирование с назначением членов парламента на военные, морские и правительственные должности; а также гарантирование королевских пенсий членам парламента.

Болингброк был одним из наиболее заметных критиков Уолпола и вигов. В результате некоторого затянувшегося недоразумения понятие «виги» применялось как к парламентской партии, так и к целому направлению мышления о политике. Как политик Болингброк был тори (в парламентском смысле), как теоретик он был вигом (или истинным вигом, то есть республиканцем). Хотя Болингброк и был заметным теоретиком, все же гораздо более значим он был именно как публицист, отстаивавший идеи вигов и транслировавший эти идеи во Францию и США. В начале XVIII в. Болингброк как официальное и неофициальное лицо проводил очень много времени во Франции, где дружил с Монтескье и Вольтером. Однако в 1720-х гг. он все же окончательно вернулся в Англию [185] . Оставив свой пост, Болингброк начал печатать газету The Craftsman, он был лидером оппозиции Уолполу. Наряду с «Письмами Катона» Тренчарда и Гордона The Craftsman Болингброка пользовался большой популярностью в США.

Критика Болингброка была направлена против той новой роли, которую деньги начали играть в политике Великобритании, а также против того разлагающего эффекта, который это имело. Растущие траты на военные действия против Франции создали альянс между финансовыми корпорациями и короной. Распределение все возрастающего национального долга между политическими союзниками или оппонентами стимулировало лояльность держателей долгов к правительству. Растущая пропорция военных — вкупе с растущим числом военных и морских офицеров, служащих в парламенте, — равно как и растущее число чиновников (членов парламента, занимающих государственные посты) и пенсионеров, давала Уолполу и группам интереса короля преобладающее присутствие в палате общин. Болингброк обвинял короля и его министров в том, что они используют деньги для подкупа независимого парламента и уничтожения того баланса, который был создан конституцией. Чтобы сохранить приток благ и привилегий, членам парламента приходилось поддерживать корону. Независимость парламента оказалась сведена на нет зависимостью его членов от покровительства Уолпола. По мнению Болингброка, за уничтожением независимости парламента неминуемо должны были последовать тирания и рабство [186] .