Чтение онлайн

Во Франции, как и в Великобритании, понятие «корпорация» включало в себя гораздо большее число организаций, чем просто коммерческие компании с акционерным капиталом и муниципалитеты. Продажа привилегий за наличные, являвшаяся сутью системы продажи должностей, привела во Франции к развитию гораздо более прочных и уточненных форм организации. Ценность конкретной должности была напрямую связана с теми привилегиями, которые она давала, с безопасностью чиновника, а также с теми условиями, при которых должность могла быть передана третьему лицу или же оставлена наследнику. Хотя теоретически должности давались бессрочно, на практике обещания короля означали, что эти организации не были такими уж бессрочными. Финансовые трудности, с которыми столкнулась французская корона в 1770-х и 1780-х гг., отчасти были отражением тех обещаний, которые были даны чиновникам, что сделало достаточно проблематичным процесс обсуждения возможных решений финансовых трудностей государства. В результате фискальных стимулов, которые толкали короля к тому, чтобы обеспечить институциональную поддержку всевозможным корпоративным организациям, включая централизованную организацию судов, муниципалитетов и коммерческих предприятий, французская политическая и экономическая жизнь в середине XIX в. обладала гораздо большим разнообразием комплексных организационных структур, чем жизнь британская.

Вопрос о корпоративной форме организации и привилегиях достиг своего апогея во время революции. В ночь 4 августа 1789 г. Национальное собрание — во время того, что «справедливо считается наиболее радикальным заседанием законодателей во всей истории Французской революции», — приняло решение об отмене или осуждении большинства основополагающих институтов французского общества (Doyle, 1996, р.1). Был провозглашен конец практике продажи должностей. Муниципалитеты и их чиновники сохранялись; чиновники более уже не назначались, но избирались; ассамблея функционировала не на основе прав, но на основе представительства. Прежние формы организации также должны были исчезнуть. Закон Ле Шапелье был принят Ассамблеей в июне 1791 г., в результате многие формы экономических и общественных организаций оказались под запретом, эти запреты применялись к рабочим, профессионалам и предпринимателям (Stewart, 1951, р. 165–166).

Неприязнь к организациям особенно чувствуется в Конституции 1791 года. Ее преамбула гласит:

Национальное собрание, намереваясь утвердить Французскую конституцию на началах, только что признанных и провозглашенных им, отменяет бесповоротно установления, причинявшие ущерб свободе и равенству прав.

Нет более ни дворянства, ни пэрства, ни наследственных, ни сословных отличий, ни феодального порядка, ни вотчинной юстиции, никаких титулов, званий и преимуществ, проистекавших из этого порядка, никаких рыцарских орденов, ни корпораций или знаков отличия, для которых требовалось доказательство дворянства или благородства происхождения, и никаких иных преимуществ, кроме отличий, присвоенных общественным должностным лицам при исполнении их обязанностей.

Не существует более ни продажности, ни наследственности каких-либо государственных должностей.

Ни для какой части нации, ни для одного индивида не существует более никаких особых преимуществ или изъятий из права, общего для всех французов.

Не существует более ни сословных цеховых управ, ни профессиональных, художественных или ремесленных корпораций.

Закон не признает более ни религиозных обетов, ни каких-либо иных обязательств, противных естественным правам или конституции.

Французская революция всегда рассматривалась как революция против привилегий. При таком подходе упускается то, что это была также революция против корпораций, против форм структурирования привилегий, которые использовались для структурирования французского естественного государства, а также всего французского общества. Данная реакция не была проявлением антипатии к аристократии: большая часть корпоративных привилегий не имела никакой связи со знатностью или дворянскими титулами.

Американский случай представляет собой третью вариацию. У американцев очень долго была общая с Великобританией история. В результате в колониальный период развился такой стиль политики, который делал акцент на солидарной политике и оппозиции колониальным правителям (Hofstadter, 1969, р. 45). Мы уже упоминали историю идеологии вигов в Америке, которую написал Бейлин, с целью иллюстрации того, как именно страх перед фракциями и корпорациями способствовал подготовке Американской революции. Два примера из 1790-х гг. иллюстрируют то, как эти страхи увеличивались в первые годы республики.

Вначале давайте рассмотрим «Прощальное послание» Джорджа Вашингтона 1796 г. После призыва ценить Союз, а также предсказания о том, что географические различия могут подвергнуть его опасности, Вашингтон заговорил про опасности фракции:

Любые препоны на пути отправления законов, любые союзы и ассоциации, созданные под любым уважительным предлогом, с действительным намерением осуществлять руководство или контроль над конституционными властями, препятствовать им или запугивать их в ходе принятия ими решений и осуществления действий, наносят ущерб этому основополагающему принципу и носят пагубный характер.

Они способствуют возникновению фракционной борьбы, приданию ей чрезвычайной роли, замене делегированной воли нации волей партии — зачастую небольшого, но предприимчивого меньшинства общества — и, принимая во внимание чередующиеся триумфы партий, превращению государственных органов власти в зеркало, отражающее непродуманные и нелепые прожекты фракций, а не в орган реализации разумных планов, поддерживаемых всеобщим мнением и отвечающих взаимным интересам.

Чередующееся доминирование одной фракции над другой, обостренное естественным для партийных расколов чувством возмездия, которое в различные времена и в различных странах влекло за собой наиболее чудовищные преступления, само является ужасным деспотизмом. Но это ведет в конечном счете к более прочно закрепившемуся деспотизму. Нарастающие разброд и лишения подталкивают людей к мысли искать защиты и отдохновения у отдельной личности с абсолютной властью, и рано или поздно глава победившей фракции, более способный или более удачливый, чем его соперники, обращает эту ситуацию на пользу своего собственного возвышения на руинах общественной свободы.

Затем Вашингтон переключается на тему опасности партий:

Существует мнение, что в свободных странах партии представляют собой полезный инструмент контроля за отправлением власти и способствуют сохранению духа свободы…

Поочередное доминирование одной фракции над другой, заостренное духом мести, естественным для партийных разногласий, духом, в разные эпохи и в разных странах ставшим причиной ужасных гнусностей, само по себе является ужасным деспотизмом. Однако в перспективе это ведет ко все более формальному и перманентному деспотизму…

Даже если не брать подобного рода крайности (которые тем не менее не должны полностью выпадать из виду), общий продолжающийся вред, наносимый партийным духом, вполне достаточен для того, чтобы умные люди задались целью утихомирить и ограничить его.

Предупреждение Вашингтона относительно опасностей фракций и партий опиралось на его собственный президентский опыт, когда федеральным правительством была предпринята попытка создания первой экономической корпорации. Первый вызов, с которым столкнулось новое правительство, был финансовым. Конституция 1787 года была отчасти мотивирована потребностью предоставить правительству полномочия взимать налоги, чтобы оно могло собрать деньги для выплаты долгов, накопленных за время революционной войны. Когда первый конгресс собрался, секретарь казначейства Александр Гамильтон предложил трехчастную схему. Все существующие национальные и государственные долги должны быть консолидированы в новой эмиссии облигаций; национальный банк будет пользоваться всяческой поддержкой федерального правительства, при обслуживании новых облигаций он будет действовать как финансовый представитель правительства; будет установлен умеренный фискальный тариф на импорт, кроме того, будут взиматься акцизы для обеспечения государства необходимыми доходами. Все три элемента плана Гамильтона прошли конгресс в марте 1791 г.

Однако тезисы Гамильтона о создании новой финансовой системы Америки не были лишены и зловещего подтекста. В январе 1790 г. в своем «Первом отчете об общественном кредите» Гамильтон отметил: «Если все общественные кредиторы будут получать свои пошлины из одного источника… то у них будут единые интересы. А если у них будут единые интересы, то они объединятся с целью поддержки фискальных мер правительства» [196] . Получается, что Гамильтон выступил с инициативой создать именно тот тип фракционной группы интереса, поддерживающей правительство (альянс с могущественной группой интереса), которого больше всего боялись виги в Великобритании.

Оппозиция плану Гамильтона возникла очень быстро, критика была направлена на право федерального правительства создавать корпорации. Рассматривая вопрос о том, стоит ли подписывать предложенный билль или же следует наложить на него вето, Вашингтон посоветовался с Гамильтоном, Джефферсоном (государственный секретарь), а также Рэндольфом (генеральный прокурор). Гамильтон решительно убеждал Вашингтона подписать. Джефферсон и Рэндольф разубеждали его. Они облекли свои аргументы в конституционные понятия: американская конституция не дает федеральному правительству полномочий создавать корпорации; следовательно, правительство не имеет на это права. Гамильтон возразил, что эти полномочия прописаны в Конституции [197] . Данная конфронтация породила один из наиболее продолжительных политических споров в американской истории— спор о полномочиях федеральной власти, вытекающих из Конституции.