Чтение онлайн

Он не оглядывался на темный, грозный силуэт порта. Не смотрел в сторону причала, где болтался на волнах «Марлин-2» — брошенная кожа, пустая ловушка, символ его первого великого поражения и последующего возвышения. Каждая тень в переулке казалась ему затаившимся Райдером, каждый звук шагов за спиной — началом неумолимой погони, каждый скрип тормозов — сигналом к облаве. Но вокруг были лишь редкие, сонные фигуры рабочих, спешащих на смену, да одинокий уличный уборщик, с грохотом опустошавший мусорный бак. Город просыпался, зевал, потягивался и не подозревал, что один из его самых причудливых призраков готовится к исходу.

На вокзале царила сонная, размеренная суета. Он купил билет до Токио в потрепанном автомате, не глядя на список станций, тыкая в кнопки пальцем в перчатке. Куда — было не важно. Токио был просто направлением, абстракцией. Важно было — откуда. Голос из динамика, объявляющий отправление, был безразличен, кассирша в стеклянной будке смотрела сквозь него, видя лишь очередное бледное лицо в толпе. Он был Сато Рюносукэ, одним из тысяч, песчинкой в потоке, и в этой безликости была его единственная безопасность.

Он сел у окна в вагоне, заполненном на три четверти сонными, апатичными людьми. Рядом дремал пожилой мужчина, пахнущий саке и усталостью, напротив — девушка с наушниками, уставившаяся в мерцающий экран телефона, ее лицо отражало чужие эмоции. Он был частью стада. Невидимый, серый, ничем не примечательный.

Поезд тронулся с мягким, почти ласковым толчком. И только тогда, когда перрон начал уплывать назад, он позволил себе взглянуть в запотевшее окно.

Знакомые, как боль в старом шраме, очертания порта поплыли мимо, удаляясь, уменьшаясь, превращаясь в игрушечные. Краны, похожие на скелеты доисторических животных, склады, хранящие тайны, серые крыши — не просто место. Это было поле его войны, его титанической битвы с системой. Его лаборатория, где он ставил чудовищные эксперименты над собой и миром. Его убежище, ставшее ловушкой. Здесь он был никем, пустым местом, и стал кем-то, силой, теневой величиной. Здесь он убил впервые, и железный вкус того поступка до сих пор был у него на языке.

Он не чувствовал ни ностальгии, ни сладкой грусти. Лишь ледяную, очищающую пустоту тактического отступления, когда одна сложная операция завершена, и одна стратегическая позиция оставлена ради будущих выгод.

Порт окончательно скрылся из виду, замещенный унылыми промзонами, а затем и вовсе — серыми, спящими полями и редкими, голыми рощами. Дождь продолжал настойчиво стучать по стеклу, за которым проносился чужой, безразличный, невидящий его мир.

Алексей откинулся на сиденье, ощутив вдруг чудовищную тяжесть в каждой мышце. Йокосука, со всей ее болью, страхом и силой, осталась позади. Впереди, за горизонтом, была только зыбкая, неуловимая неизвестность.

Поезд, скуля тормозами, замедлил ход на какой-то безымянной, забытой богом платформе, затерянной между более крупными станциями. На табличке мелькнуло название, которое он тут же забыл. Двери с шипением разъехались, впуская порцию влажного, холодного воздуха. Он вышел, подставив лицо моросящему дождю, и стал единственным пассажиром, покинувшим состав здесь. Поезд, фыркнув, ушел в серую дымку, оставив его в звенящей, гулкой тишине, нарушаемой лишь ритмичным постукиванием воды по ржавому навесу.

Он стоял на перроне, вымощенном потрескавшейся плиткой, и ощущение было таким, будто его вырвали из одного вакуума и безжалостно швырнули в другой, еще более безвоздушный. Никакой маленькой Йокосуки с ее стальным гулом, клокочущей жизнью порта и скрытыми угрозами. Никакой четкой, ясной цели. Только свист ветра в натянутых проводах, да одинокий, тоскливый крик чайки, теряющейся в тумане.

Он прошел через низкое, потрескавшееся здание вокзала, пахнущее плесенью и хлоркой, мимо дремлющего за стеклом кассира, и оказался на пустынной улице. Не в городе, а в каком-то вымирающем поселке, чьи невысокие, покосившиеся дома теснились вдоль единственной главной улицы, упирающейся в унылое, свинцовое море. Воздух густо пах влажной землёй, гниющими водорослями и щемящим, абсолютным одиночеством.

Он шел, не зная куда, его ноги, помнящие дорогу к воде, сами несли его вниз, по скользкой глинистой тропе. Дорога вскоре превратилась в грунтовку, разбитую колесами, затем — в едва заметную тропинку, петляющую между валунов, поросших колючим, цепким кустарником. И вот он — берег. Не ухоженный пляж для туристов, а дикий, каменистый, неприветливый срез суши, о который с глухим, утробным рокотом разбивались свинцовые, пенные волны.

Ветер здесь был сильнее, свободнее. Он рвал полы куртки, хлестал по лицу ледяными, солеными брызгами. Он остановился на краю, глядя на бесконечную, неумолимую серую гладь, и тут его, наконец, накрыло всей своей чудовищной тяжестью.

«И куда теперь? Вперед? Но где оно, это «вперед»?»

Мысль прозвучала не как вопрос, а как приговор, высеченный на каменной плите. Взять другую, такую же убогую квартиру? В другом, таком же чужом городе? Снова встраиваться в систему, в ее гнилые кишки, искать работу для Кейджи-2, снова притворяться, лгать, ползать, каждую секунду ощущать на спине ледяной призрак тени Райдера? Начинать всю эту унизительную, выматывающую душу комедию с самого нуля, с самого дна?

Он достиг точки ноль. Абсолютного дна. Физически он уехал, сбежал, провел безупречную, ювелирную операцию по исчезновению. Но ментально, внутри своего сознания, он уперся в глухую, непробиваемую стену собственного истощения. Усталость от постоянной, изо дня в день лжи, от необходимости быть кем-то другим, от вечного напряжения — это была костная, клеточная усталость, проникшая глубже мышц, в самую сердцевину сознания, выжигая его изнутри.

Он был в ничейной земле. Между старым, отслужившим призраком и новым… кем? Он не знал, не видел, не чувствовал, кем он должен быть теперь. И это слепое, пугающее незнание парализовало сильнее любой, самой яростной погони.

Он стоял на самом краю земли, на краю себя, а впереди, за пенной кромкой, зияла только бездна. И ему некуда было отступать. Совсем.

Ноги, подкошенные тяжестью мыслей, сами подкосились, и он тяжело, как мешок с костями, опустился на мокрый от дождя и брызг валун. Камень был ледяным, шершавым, единственной твердой, незыблемой точкой в этом расползающемся, лишенном опор мире. Он сидел, не двигаясь, как изваяние, и смотрел. Не на линию горизонта, а на воду у своих ног, на ту узкую полосу, где земля сдавалась океану. На то, как серая, грязная пена яростно, с шипением вскипает на замшелых камнях и тут же, с тихим вздохом, отступает, оставляя лишь мокрый, тусклый блеск и пузырьки воздуха, лопающиеся на поверхности.

Этот бесконечный, бессмысленный, древний цикл наступления и отступления завораживал, гипнотизировал его. Монотонный шум прибоя, этот гулкий сердечный ритм планеты, заполнил его изнутри, вытесняя трескучую, назойливую тревогу и тягучий, липкий страх. Здесь, на этом клочке дикой земли, ему не нужно было никого обманывать. Ветер, гуляющий вразнос, не требовал у него документов. Волнам, вечным и равнодушным, было абсолютно все равно, кто он — Кейджи, Сато, Алексей или кто-то еще.

Его рука сама, помимо его воли, потянулась к внутреннему карману куртки, туда, где под грубой подкладкой лежало нечто плотное, угловатое, знакомое до боли. Он достал его, сжимая в ладони.

Блокнот с дельфином.

Дешевая, промокшая по углам картонная обложка, потрепанная по краям, исчерченная царапинами. Уродливый, криво нарисованный дельфин, прыгающий в неизвестность — когда-то казавшийся клеймом, карикатурой, высмеивающей все его великие, наивные мечты. Он сжимал его в руке, ощущая знакомый, почти родной вес. Но сейчас, в этот миг, этот вес был иным. Это была не гиря унижения, волочащая его на дно, в трясину отчаяния. Это был якорь. Единственная правдивая, невымышленная, подлинная вещь из всей его прошлой, оборванной жизни.