Чтение онлайн

Теперь рассудок уставал.

Сначала он почувствовал ломоту в суставах — глухую, не связанную с усталостью мышц. Затем под кожей заплясали мурашки, будто ползали тысячи невидимых насекомых. Кости, всегда бывшие надёжным каркасом, вдруг заныли, словно прося ослабить хватку, дать им распрямиться, принять другую форму.

Это было не больно. Это было странно. Пугающе.

Его тело, эта идеальная машина для выживания в океане, начинало жить своей жизнью. Оно улавливало импульсы извне — давление толщи, солёность, температуру — и пыталось под них подстроиться без его команды. Мозг, отупевший от однообразия и усталости, терял бдительность. Сдерживающие плоть барьеры колебались, искались щели.

Он плыл, уже почти не думая о Ами, о мести, о будущем. Он просто плыл, а внутри него нарастал тихий бунт плоти. Организм был на пределе, и первым сдавался самый сложный и самый новый его компонент — воля, державшая мутацию в ежовых рукавицах. Тело готовилось к тому, чтобы, наконец, стать тем, чем оно всегда должно было стать. И для этого ему нужно было всего лишь окончательно сломить дух хозяина.

Океанская гладь, днем сливавшаяся с пасмурным небом в единое свинцовое зеркало, к ночи превращалась в чернильную бездну. И в этой бездне, в полной изоляции от внешнего мира, его сознание начало сдавать последние рубежи. Это были не сны — сны приходят во сне. Это была война на территории его же черепа, мятеж подавленных частей личности, вырвавшихся на свободу в момент слабости воли.

Первой пришла Катя.

Он плыл в полной темноте, ориентируясь лишь на внутреннее чутье, как вдруг прямо по курсу, в пятне лунного света, возник силуэт. Неясный, колеблющийся, как мираж. Он замедлил движение, и образ обрел черты. Она стояла на воде, одетая в то самое легкое платье, в котором он видел ее в последний раз в Петербурге. Ветер не шевелил ее волосы, а сама она была сухой, призрачной.

— Лекс… — ее голос был точной копией, тихим и ласковым. — Куда ты плывешь? Там же только холод и тьма.

Он молчал, застыв в воде, чувствуя, как ледяная струя пробегает по позвоночнику.

— Вернись, — прошептала она, и в ее голосе зазвучала знакомая нота жалости, которая всегда ранила его больнее упреков. — Вернись на сушу. Ты же всего лишь неудачник, играющий в героя. Это не твой путь. Здесь, в темноте, ты окончательно сломаешься. Вспомни, как было просто. Так безопасно.

Ее образ дрогнул, и Алексей увидел за ним не огни Осаки, а заснеженные крыши Петербурга, тусклый свет их бывшей квартиры, убогий, но такой знакомый уют поражения. Это был зов в болото прошлого, в ту самую безопасность бездеятельности, где не нужно ни за что отвечать и нечего терять. Соблазн был чудовищно силен. Просто перестать бороться. Сдаться.

Он с силой тряхнул головой, и образ рассыпался, как дым, оставив после себя лишь горький привкус ностальгии по той жизни, которой больше не существовало.

Но передышки не было. Едва рассеялся призрак прошлого, как из тьмы перед ним выплыла Ами.

Она была другой — не призрачной, а живой и настоящей. Он видел каждую каплю воды на ее коже, каждый отблеск в ее глазах. Она была в своем гидрокостюме, и смотрела на него не с упреком, а с бесконечной, всепонимающей печалью.

— Я слышала твой зов, Кейджи… Алексей… — ее голос звучал не в ушах, а прямо в его сознании, так же, как когда-то в заливе Кии. — Я всегда буду слышать. Но почему ты всегда выбираешь одиночество?

Она плыла рядом с ним, повторяя его движения, ее щупальца (а они уже были у нее в этом видении) мягко касались его рук.

— Ты построил сеть, чтобы объединить всех, но сам от всех отгородился. Ты дал нам силу, но не дал себе права на слабость. Ты приплыл ко мне, но не за поддержкой… а чтобы я стала еще одним твоим якорем, который удержит тебя от полного погружения в тебя самого. Я не могу быть твоим якорем, Алексей. Я не могу тянуть тебя назад, на дно твоего одиночества. Никто не может.

Ее слова жгли больнее, чем любая физическая рана. Это была не ложь призрака, а горькая правда, которую его подсознание вытащило наружу и вложило в уста самого близкого человека.

— Ты боишься, что, позволив кому-то подойти ближе, ты станешь уязвимым. Но, оставаясь одним, ты становишься монстром. Для себя в первую очередь.

Образ Ами начал таять, ее глаза смотрели на него с бесконечным сожалением.

— Мы могли бы быть сильнее вместе. Но ты… ты выбрал быть сильным в одиночку. И это твое проклятие.

Она исчезла, и ее исчезновение было болезненнее, чем явление Кати. Это было окончательное, ментальное подтверждение его одиночества.

И тогда пришли они.

В кромешной тьме, на глубине, загорелись слабым биолюминесцентным светом десятки пар глаз. Это были не акулы и не крупные хищники. Это были глубоководные удильщики, существа из кошмаров, с гигантскими пастями и светящимися приманками. Они не нападали. Они молча плыли рядом, составляя ему свиту, их безмолвное присутствие было красноречивее любых слов. Они были олицетворением той бездны, в которую он погружался — одинокой, хищной, чуждой всякому свету.

Затем вода вокруг него закипела от безумной, хаотичной активности. Мириады кальмаров, мечущихся в панике, их тела сливались, разрывались, превращались в абстрактные пятна чернил. Это был образ его распадающейся психики, его разбегающихся, неконтролируемых мыслей.

Сквозь этот хаос прорвалось знакомое, щелкающее и свистящее эхо. Дельфины. Они кружили вокруг него, но не приближались, оставаясь на периферии его безумия. Они были немыми свидетелями, живым напоминанием о той простой связи, которую он отверг, выбрав сложный путь изгнанника. В их глазах, мелькавших в темноте, он читал не осуждение, а непонимание и тихую грусть. Даже они, самые верные его спутники, не могли последовать за ним в эту тьму.

Галлюцинации сменяли одна другую, накатывая волнами. Вот он снова на «Колыбели», и доктор Эванс со знанием дела объявляет его «образцом P-001, субъектом с нестабильной мутацией». Вот он видит себя со стороны — не человеком и не осьминогом, а нелепым, уродливым гибридом, барахтающимся в пучине. Вот голоса из новостей, слышимые когда-то в каюте, теперь звучат прямо в голове, называя его угрозой, чудовищем, ошибкой эволюции.

Это была не просто лихорадка. Это была агония его человеческой составляющей. Его подсознание, как скальпелем, вскрывало все его страхи, все сомнения, все незажившие раны. Оно сталкивало его с призраками прошлого, обличало ошибки настоящего и показывало пугающее, одинокое будущее. Борьба была проиграна еще до начала. Оставалось только одно — принять неизбежное и позволить тьме внутри окончательно поглотить того, кем он был. Сдать последний рубеж обороны и пасть в объятия хаоса, который однажды должен был родить новую, иную форму жизни.

Песок на дне у подножия «Клыка» был белым, как кость, и холодным. Алексей опустился на него, и облачко мелной взвеси медленно поднялось, окутывая его. Пустота. Именно этого он и хотел. Никаких «ныряльщиков», никаких огней на горизонте, только гнетущая, величественная тишина подводного некрополя и темный шпиль скалы, уходящий в мутную высь.

Ирония была исчерпывающей. Он вернулся на место своего первого экзистенциального падения, чтобы, возможно, совершить последнее.

Тело кричало. Не болью, а настойчивым, изматывающим требованием. Кости ныли, моля о перестройке. Мышцы дергались, будто пытались самостоятельно перераспределиться под кожей. Сдерживать это становилось все труднее; это было похоже на попытку удержать руками набухшую, готовую лопнуть плотину. Каждая клетка требовала права стать чем-то иным.