Чтение онлайн

Зачем скрываться на суше, метаться по чужим углам, если вся бездна, весь этот бесконечный океан — мое законное убежище? Мое царство?

Это была не красивая метафора, не поэтическое преувеличение. Это был единственно верный, грандиозный и безупречный план. На суше он навсегда останется беглецом, вечно оглядывающейся тенью, скрывающейся в чужих, вонючих норах. В океане, в его лоне, он будет хозяином. Не потому, что завоюет его силой, а потому, что он — его часть. Его дитя. Его проявление.

Океан, не двигаясь, молча ждал его решения. Как ждал всегда. Просто раньше Алексей был слишком глух, чтобы услышать это молчаливое приглашение.

Решение пришло не как внезапное озарение, а как простое, неизбежное, давно назревшее действие, следующая строка в алгоритме его спасения. Так же, как он когда-то стирал цифровые следы, очищая базы данных, он начал методично стирать с себя все следы «сухого» мира, всю его грязь и ложь.

Он встал с камня, и кости отозвались глухим хрустом. Пальцы, не дрогнув, нашли холодную металлическую молнию на рабочей куртке — грубой, пропахшей чужим потом, дешевой едой и застарелым страхом. Резкий, рвущий звук расстегивания, словно взводящего курок, разрезал влажный, тяжелый воздух. Он сбросил куртку с плеч, и она упала на мокрые камни бесформенной, безжизненной кучей, похожей на сброшенную шкуру. Затем — толстая толстовка, пропитанная тем же запахом безысходности, потом — простая футболка. Каждый слой ткани, отделявший его кожу от реального мира, ложился на землю, образуя груду тряпья, символизирующую всю его жизнь в бегах. Последней, с отвратительным шлепком, слетела с ног потрепанная, стоптанная рабочая обувь. Он постоял босый на шершавом, холодном, живом камне, чувствуя каждой порой, каждым нервным окончанием касание свободного ветра, соленых, колючих брызг, грубой, истинной шероховатости валуна под ступнями.

Перед ним, у его ног, лежала небольшая, жалкая кучка тряпья — последняя, сброшенная навсегда личина, высохшая, ненужная кожа. Он был гол, уязвим для любого взгляда, и на удивление, до головокружения, свободен.

Он наклонился, и мускулы спины плавно напряглись. С земли, из груды тряпья, он поднял лишь два предмета. Первый — аквафон. Холодный, гладкий, отполированный до блеска. Ключ. Символ его силы, его будущего, его связи с созданной им цивилизацией мертвых душ, его власти.

Затем его пальцы, уже привыкшие к этому касанию, обхватили пластиковую обложку. Блокнот с дельфином. Шершавый, угловатый, нелепый в своей убогости. Немой свидетель. Живой символ его прошлого, его боли, его фундамента, его человечности.

Он задержал взгляд на уродливом дельфине, ощущая в руке знакомую, почти уютную тяжесть. А может, его сжечь? Предать огню, как он предал огню свою старую жизнь? Нет. Слишком просто. Оставить здесь, на камне? Выбросить, как выбросили когда-то его? Тоже нет. Это был не хлам. Это был его крест. Его груз. Его священное право помнить, откуда он пришел.

Он крепко, почти до боли, сжал блокнот в одной руке, аквафон — в другой. Он брал их с собой. Оба. И аквафон, и блокнот. Силу и память. Будущее и прошлое. Арханта и Алексея.

Повернувшись спиной к груде одежды, олицетворявшей всю его прежнюю, унизительную жизнь в бегах, он сделал первый, решительный шаг к воде.

Первый шаг в воду был шокирующим, как удар током. Ледяной, обжигающий ожог зимней воды обрушился на ступни, заставив все тело инстинктивно, по-звериному напрячься, сжаться в комок. Второй шаг — уже прохладное, но уже не враждебное объятие, обещание покоя. Третий — вода была просто водой. Естественной, родной, единственно верной средой, к которой возвращалось его измученное существо.

Он не плыл. Он шел. Медленно, неотвратимо, величаво, как отлив, подчиняясь великому космическому ритму. С каждым шагом, с каждым сантиметром погружения его тело, его плоть, его клетки отзывались на давний, забытый призыв стихии. Больше не было нужды сжимать его бесконечность в тесной, душной человеческой оболочке. Кожа уплотнилась, начала дышать, впитывая живительный кислород прямо из воды, мышцы вспоминали забытую радость, каково это — плыть по многу часов, дней, не зная усталости. Это не была та мучительная, выворачивающая наизнанку ломка, как над кладбищем кораблей у Клыка. Это было легкое, почти желанное, благодатное перетекание. Расправление долго сложенных, затекших крыльев.

Вода поднималась ему на грудь, на плечи, омывая шею. Он чувствовал, как меняется, адаптируясь к подводному миру, его зрение — цвета сгущались, контрасты усиливались. Как его слух начинал улавливать уже не просто звуки, а вибрации самой планеты — отдаленный, низкочастотный гул проходящего мимо судна, печальную, завораживающую песню кита за многие мили, таинственный, манящий шепот глубинных течений.

Он сделал последний, решительный шаг, оттолкнувшись от дна, и тяжелая, свинцовая, но такая welcoming толща воды сомкнулась над его головой, как последняя, самая надежная дверь.

Исчез навязчивый ветер. Стих оглушительный шум прибоя. Наступила полная, абсолютная, благословенная тишина. Но это не была тишина пустоты, небытия. Это была тишина наполненности, гармонии, великого покоя. Тишина дома, в который, наконец, вернулся после долгой, изматывающей дороги.

Он не поплыл прочь от берега, не стал бороться с течением. Он лишь позволил могучей, невидимой руке подхватить себя, как доверчивое, уставшее дитя, и понести, куда ей было угодно. Он не выбирал направление. Он просто... отпускал. Растворялся. Исчезал в знакомом, бескрайнем, манящем лоне, которое было больше, чем любой город, сильнее любой охоты, мудрее и честнее любой человеческой, жалкой лжи.

Берег с его вечными страхами и липкими личинами остался позади, навсегда. Впереди, в голубоватой, зовущей мгле, была только бездна. Ее тайны, ее свобода, ее вызов.

И он, наконец, стал ее неотъемлемой частью.

Ночной прилив, неспешный и неумолимый, как ход времени, снова накатил на безлюдный берег. Длинные, белые языки пены лениво лизали валуны, заливая углубления между камнями, смывая следы. Один из таких языков, длиннее и настойчивее других, дотянулся до того самого места, где он сидел всего несколько часов назад. Морская вода, темная, живая, соленая, омыла груду брошенной одежды — куртку, толстовку, бесформенные штаны, грубую с толстой кожи обувь.

Ткань мгновенно, с жадным хлюпаньем, пропиталась влагой, потемнела, стала тяжелой, безвольной. Эти вещи были ему больше не нужны. Не перед кем было в бескрайнем океане скрывать свою наготу. Не от какого холода кутаться — его кровь уже училась генерировать собственное тепло. Они были словно высохшая, шелушащаяся кожа, сброшенная змеей, ненужный, отвратительный хлам, оставленный на пороге в новую жизнь.

Вода с шипением отступила, обнажив мокрую, безжизненно блестящую ткань. И тогда в холодном, безразличном свете поднимающейся из-за туч луны стало ясно видно, что среди этой груды нет двух, самых важных вещей. Не было холодного, отполированного до зеркального блеска аквафона. И не было уродливого, шершавого блокнота с дельфином.

Он взял их с собой. Оба якоря. В самое сердце бездны.

Один — тянувший его в будущее, в созданную им паутину, в обещание абсолютной силы и невидимого контроля над миром.

Другой — державший его в прошлом, тяжелое, неизбывное напоминание о боли, о сломанной мечте и о том, кем он был, прежде чем стать тем, кем стал.

Сила и Память. Архант и Алексей. Власть и Боль.

Вместе. Нераздельно. Навсегда.

Новая, более мощная волна накатила, на этот раз с легкостью увлекая за собой один из ботинок, который закрутился в пенном водовороте и исчез в темноте. Скоро, очень скоро, и все остальное будет унесено в море, рассеяно, разорвано на клочки без следа. На берегу не останется ровным счетом ничего. Ни материальных следов, ни улик, ни намека на прошлое. Чистый, девственный лист.