Чтение онлайн

– А у меня сложилось иное представление, - дёрнул головой Королёв и, словно не замечая отчаянного взгляда Глушко, в упор посмотрел на своего визави.
– Во всяком случае, три месяца назад я интересовал державу и народ исключительно в качестве врага. Хотелось бы узнать, что изменилось.

Городецкий поднялся, погасил папиросу и, подхватив и поставив стул рядом с Гурьевым, точно так же по-наполеоновски уселся на сиденье:

– Я понимаю, - спокойно глядя на Королёва, произнёс он, - переход от кнута, да ещё незаслуженного, к прянику - достаточно резкий. К сожалению, времени на привыкание к виражам нет - ни у нас, ни у вас. Обещаю сейчас только одно: вы получите всё, что необходимо для работы, и даже немного больше. Но извинений и реверансов не будет - на это тоже нет времени. Если согласны - добро пожаловать на борт. А на обиженных - воду возят. Я внятно излагаю?

Нет никакой разницы между добрым и злым, подумал Глушко, переводя взгляд с одного из сидящих перед ним "следователей" на другого. Может быть, действительно зло и добро - это одно и то же, и всё зависит лишь от того, где находится наблюдатель?

– О какой работе идёт речь?
– Глушко сцепил пальцы в замок на колене и бросил сердитый взгляд на Королёва.

– По вашему профилю - ракеты и ракетные двигатели. Но подробности - только после согласия.

– Ваша мама, Сергей Павлович - удивительный человек, - и, потрясённый мягкостью, с которой Гурьев произнёс это слово - не "мать", а "мама", - Королёв, сам того не подозревая, раскрылся, позволив Гурьеву увидеть и нащупать именно то, что тому требовалось.
– Если бы не она, мы бы вас с Валентином Петровичем так быстро не вытащили. Преданность любящих нас женщин - в жизни так бывает, когда нам, мужчинам, больше просто не на что рассчитывать. Согласны, Сергей Павлович? А вот как суметь их вознаградить за это - я, например, не знаю. А вы?

– Как это так - не на кого?!
– вскинулся Городецкий.
– А партия? А правительство?!

– Почему-то партия и правительство вспоминают о том, что они не булки белые с икрой жрать, а России служить поставлены, только когда дерьмо до подбородка доходит.

– Опять не прав, - горестно вздохнул Городецкий.
– Какой там подбородок-то - до бровей уже подкатило, а они всё - божья роса, божья роса.

– Так ведь вроде обещали исправиться?
– саркастически приподнял Гурьев левую бровь.

– Сотрудники, допустившие нарушение социалистической законности, выразившееся, в том числе, в злоупотреблении властью, понесли заслуженное наказание, - металлическим голосом, явно кого-то при этом передразнивая, проскрежетал Городецкий.

– Заслуженное наказание только тогда становится таковым, когда оно осознано как заслуженное, - вздохнул Гурьев.
– Или ты думаешь, Алексан Саныч, будто, расшлёпав эту мразь в том же самом подвале у той же самой стенки, мы что-нибудь кому-нибудь объяснили?

– Не трави душу, - попросил Городецкий.
– И хватит уже товарищей конструкторов эпатировать, на них и так лица нет. Твоя информация пришла две недели назад, мы только тогда и озаботились вопросом, а до этого - ни сном, ни духом!

– И всё-таки в этом что-то есть, - Гурьев прищёлкнул пальцами в воздухе.
– Согласись, дружище. Приходят такие потрясающие сведения, мы кидаемся проверять, на какой стадии находятся у нас работы по соответствующему направлению, и тут у тебя в кабинете появляется Гризодубова с письмом от Марии Николаевны. И что же мы видим? У Глушко погром, Королёв в кутузке, и пока мы опять соберём институт и приведём его в рабочее состояние, пройдёт в лучшем случае полгода. Шесть месяцев, Сан Саныч. Шесть. Что это такое, я тебя спрашиваю? Нам следовало эту шайку троцкистов полгода назад перебить - вот это было бы адекватной мерой самозащиты. А ты - наказание, наказание. У нас прокуроров не хватит всех наказывать. На упреждение надо стрелять!

– Добрый, - констатировал Городецкий.
– Как есть, добрый. В Ессентуки тебе пора, подлечиться. Вот, с товарищами, - указал он подбородком на Глушко и Королёва, - и поедешь. А то желчь у тебя скоро носом пойдёт. Что, товарищи, - принимаете предложение после двухнедельного отдыха в санатории приступить к своим обязанностям?

Артисты, восхищённо подумал Сергей, переглянувшись с Валентином. То, как "следователи" жонглировали фразами, перебрасываясь ролями, будто мячиками, подхватывали друг у друга "мелодию", словно джазовые виртуозы, неопровержимо свидетельствовало: всё это слишком высокий, недосягаемый для провокаторов класс. И вообще: не бывает провокаторов - с такими глазами!

– Согласны, - упрямо наклонив вперёд голову на короткой шее, сказал Королёв.
– Согласны, Валентин Петрович?

– Я согласен, - едва заметно улыбнулся Глушко.
– Только я не совсем понимаю, к чему такая… бутафория.

– А как вы термин угадали, Валентин Петрович?
– поинтересовался Гурьев.
– Вот ведь что значит - настоящая научная интуиция!

– Ну, хватит уже, в самом деле, - поморщился Городецкий.
– Переигрывать тоже ни к чему. Бутафория, как вы, Валентин Петрович, совершенно правильно изволили заметить, исключительно затем, чтобы между нами возникло нечто вроде предварительной взаимной расположенности. Без этого никакой совместной работы не получится, а нам от вас требуются не рапорты об исполнении и не победные реляции, а настоящая работа. Если нет возражений, давайте подпишем бумаги, а потом Яков Кириллович вас введёт в курс дела.

Глушко читал внимательно, время от времени недоумённо приподнимая брови, а Королёв подписал, не глядя, и теперь сидел как на иголках, ожидая, пока Глушко закончит вникать в текст. Наконец, Глушко передал Городецкому лист со своей подписью, и Гурьев довольно кивнул:

– Отлично. Раз формальности соблюдены, давайте приступим. Что вы скажете, Валентин Петрович, о ракетном кислородно-спиртовом двигателе с тягой в десять тонн?

– Это невозможно, - хрипло проговорил Глушко, посмотрев на ошеломлённого не меньше его самого Королёва.

– Невозможно сейчас или невозможно вообще?
– уточнил Городецкий.

– Нет ничего "невозможного вообще", - отрезал Королёв.
– Просто у нас такой аппаратуры нет. И ни у кого нет, поскольку технически и технологически…

– А у нас несколько иные сведения, - вкрадчиво возразил Гурьев.

Поднявшись, он стремительно переместился к стене кабинета, на которой имелась некая зашторенная конструкция. Глушко решил с самого сначала: наверняка за серым сукном скрывается доска или что-то в этом роде. И, когда Гурьев раздвинул материю, удостоверился, что не ошибся: его глазам предстал чертёж, в котором Глушко смог узнать знакомые очертания агрегатов жидкостного реактивного двигателя. Единственное, что сразу же понял Глушко - двигатель огромен и превосходит всё, доводившееся им в ГИРДе[49] до сих пор создавать. Посмотрев на Королёва, он убедился, что и Сергей совершенно потрясён.

– Невероятно, - выдохнул Королёв и рванулся к чертежу, едва не опрокинув столик с деликатесами.
– Чьё это?! Валентин! Да иди же сюда, чёрт тебя возьми!

– Это работа конструкторского бюро одного очень талантливого и при этом ещё и чрезвычайно бойкого молодого человека, которого зовут Вернер фон Браун и который, к сожалению, находится в большом фаворе у товарища Адольфа Гитлера, - Глушко непроизвольно дёрнулся, услышав этот чудовищный оксюморон - "товарищ Гитлер".
– Согласно имеющимся данным, фон Браун возглавляет конструкторско-испытательный центр в местечке Пенемюнде, где будет строить ракету, двигатель которой вы, дорогие товарищи, имеете счастье лицезреть. По некоторым, пока что непроверенным, данным, это - только один из двигателей, - Гурьев сделал ударение на "один", - создающейся под руководством молодого Вернера ракеты.

– Невероятно, - пробормотал Глушко, дотрагиваясь до чертежа, словно не доверяя глазам.
– Потрясающе…

– А смысл в чём?!
– недовольно проворчал Городецкий.
– Смысла не вижу, товарищи. Любой бомбардировщик…

– А я разве сказал, что нас интересует боевое применение?
– удивился Гурьев.
– По-моему, я этого не говорил. Но к этой теме мы вернёмся немного погодя. Так что, товарищи конструкторы? Воспроизвести в металле сможете?

– По чертежам - сможем, - задумчиво произнёс Глушко, - но дело не в этом. Дело в том, что мы, получается, занимались совершенной чепухой - пятьсот килограммов тяги, семьсот… А немцы сразу на десять тонн вышли.