Чтение онлайн

– Надо же, - снова вздохнул Гурьев. И положил перед ней на стол узкий, длинный конверт: - А ведь может оказаться, что ты, как это ни странно, права. Читай. Я не знаю, что там написано, и мне самому просто до ужаса любопытно.

Даша, быстро моргая, чтобы не позволить слезам брызнуть из глаз, схватила конверт, вынула и развернула письмо.

"Здравствуй, Даша!

Я не смею обратиться к тебе "дорогая", хотя в Англии такое обращение в письме ни к чему не обязывает. Но я пишу это письмо по-русски и знаю, что по-русски это звучит совсем иначе. Я очень хотел бы назвать тебя своей дорогой Дашей, но пока ты сама не разрешишь мне так обратиться к тебе, я не стану этого делать.

Боюсь, мне не под силу выразить на бумаге те чувства, которые я испытал, получив и прочитав твоё письмо. Когда я дочитал его до половины, я понял, что очень хочу познакомиться с тобой. Прочтя в нём последнее слово, я понял, что хочу этого больше всего на свете. Обещаю тебе: я сделаю всё, что могу и что должен, чтобы Рэйчел и Гур смогли соединиться.

К сожалению, я пока не могу послать тебе свою фотографию - да это и не обязательно: я совершенно обыкновенный, внешне ничем не примечательный человек. Когда-то я хотел быть таким же большим и красивым, как Гур, но сейчас понимаю, насколько это неважно. Хочу только сказать тебе, что никогда в жизни не только не встречал, но даже не видел такой красивой девушки, как ты, и ни одна девушка никогда не писала и не говорила мне таких слов. И за них, за эти слова, за то, что они адресованы мне, я бесконечно тебе благодарен. Пусть это и случилось не из-за меня, а из-за Гура, - всё равно, это случилось, и это замечательно. Я надеюсь и верю, что когда-нибудь стану их достоин.

Признаться честно, я не умею писать длинные письма. Хочу сказать тебе только, что многое, очень многое в нашей жизни изменилось после твоего письма, - и в моей жизни, и в жизни Рэйчел, и, вероятно, изменится вскоре ещё сильнее. Больше я пока ничего не могу сказать тебе - я догадываюсь, ты хорошо понимаешь, что такое военная тайна. Я с радостью, гордостью и восхищением принимаю твоё предложение - и ты, конечно, права: когда бы это не произошло, война непременно закончится нашей победой, а мы с тобой обязательно встретимся.

Твой Андрей".

– Андрей, - прошептала девушка, поднимая на Гурьев сияющие глаза.
– Видишь! Ты видишь?! Он мне написал! Я знала. Я знала, что он - такой. Настоящий друг - и всё понимает.

– Я бы очень сильно удивился, если бы он поступил иначе, - тихо проговорил Гурьев.
– Ну, и кашу же ты заварила, дивушко. Такую кашу - просто ни в сказке сказать, ни пером описать.

– Какую кашу?!

– Надо подготовиться к их приезду.

– Гур…

– Я до сих пор теряюсь в догадках, - как Надежде удалось уговорить Городецкого. Ну, они ещё оба своё…

– Гур! Они приедут?! Вместе?!?

– Видишь ли, какое дело, Дашенька, - ласково произнёс Гурьев.
– Я, конечно, бронепоезд. Но я передвигаюсь всё-таки по рельсам. А Тэдди… Андрей - он тоже бронепоезд, но летающий. И я совершенно не понимаю, что - а, главное, как - ты собираешься со всем этим делать.

Сталиноморск. Апрель 1941 г.

Первым из гондолы выпрыгнул Тэдди - сразу же, едва только открылся люк, не дожидаясь трапа. Мягко, как барс, - Гурьев залюбовался: моя школа, - и выпрямился. И шагнул навстречу. Они обнялись.

– А поворотись-ка, - Гурьев взял Тэдди за плечи, действительно немного повернул. Форма капитана британских ВВС смотрелась на юноше бесподобно. Он был на несколько сантиметров ниже, но - очень, очень похоже стремительный, гибкий и сильный. Моя школа, снова подумал Гурьев. Моя, моя.
– Я всё о тебе знаю, малыш. Всё-всё. Я горжусь тобой - больше всего на свете. Больше, чем всем остальным, что я когда-нибудь сделал.

Тэдди улыбнулся:

– Я старался. Где она?

– Ждёт. Иди, - он легонько подтолкнул его в сторону Даши.

Гурьев легко сделал вид, что не смотрит и не видит. А сам - смотрел. У него было целых три, а то и четыре минуты, пока подадут трап. Он увидел, как Тэдди качнулся - в тот самый миг, как в него угодила та самая, та самая улыбка. Вот так, подумал он, вот так, мой мальчик, вот так, малыш. Нету, нету у тебя этой закалки. Не то, что у меня. И это хорошо. Хорошо. Просто здорово.

И повернулся, - увидеть, как на русскую землю спускается она. Господи. Рэйчел.

– Здравствуй, - сказал он по-русски.
– Здравствуй. Здравствуй, Даша.

– Здравствуй, - прошептала Даша, во все глаза рассматривая - незнакомую форму, какие-то ордена. И встретившись с ним взглядом, улыбнулась.
– Видишь, я обещала тебя ждать. Я знала, что ты прилетишь. Потому что ты обещал. Здравствуй, Андрей.

– Разумеется, я прилетел, - он вздохнул и осторожно взял девушку за руку.
– Я прилетел и хочу, чтобы ты мне всё-всё рассказала. Это очень важно. Ты даже не представляешь себе, насколько.

– Я знаю, - опять улыбнулась Даша, доверчиво и спокойно позволяя ему держать её руку.
– Я знаю, Андрюша. Конечно, я всё тебе расскажу. А Рэйчел?

– Она сейчас спустится.

– Здорово. Идём, не будем им мешать. Я потом… Им надо обязательно побыть вдвоём сейчас - только вдвоём. Идём?

– Идём.

– Я очень о многом хотела тебе сказать, Джейк, - он видел, как дрожат её губы, и сердце его рванулось к ней впереди него самого. От желания схватить её, прижать к себе и целовать до потери сознания - её или своего - у него потемнело в глазах, но он знал - нельзя. Не сейчас. Сначала - пусть скажет. Она долго, невероятно долго готовилась - пусть скажет. Пять секунд - я могу подождать.
– Я так мечтала об этом. Мечтала о том дне, когда, наконец, я смогу наговорить тебе кучу слов - о том, как я люблю тебя, как ненавижу, как сходила с ума от мыслей о тебе, как боялась тебя не увидеть - никогда больше, не посмотреть в твои глаза, Джейк. Пусть даже - в мёртвые твои глаза. О том, как я ненавижу твоего Варяга, твоего Сталина, как ревную тебя к России и женщинам, которых ты всё время спасаешь здесь, - но я ничего этого тебе не скажу. Я всё время помнила только одно: царь - это суд. Царская кровь - это право судить. Поэтому - слушай мой приговор, Джейк.

– Я выслушаю, - тихо ответил он и кивнул.
– Выслушаю и подчинюсь. Каким бы он ни был.

– Я приговариваю тебя к жизни со мной.

– Хорошо.

– Пожизненно.

– Я согласен.

– До самой смерти - твоей или моей.

– Отлично.

– Без права апелляции, Джейк.

– Я всегда мечтал о том дне, когда наступит торжество суда и закона. Что могу я добавить ещё? Здравствуй, моя Рэйчел, - он шагнул к ней и таким до боли знакомым ей движением - одним, стремительным движением - обнял, прижал к себе. И, чувствуя, как тает внутри неё комок ископаемого льда, Рэйчел совсем близко увидела его нестерпимо сияющие серебром глаза: - Здравствуй, певчая моя птичка. Здравствуй, родная моя девочка. Здравствуй, единственная моя. Здравствуй, моя тёпа-растрёпа.

– Я сойду с ума, - проговорила она, всё ещё задыхаясь, после того, как закончился поцелуй, длившийся целую вечность.
– У тебя даже вкус губ изменился. Ты несносен, несносен. Совершенно несносен. Я хочу видеть всех этих людей, которые отобрали тебя у меня. Я хочу видеть их глаза. Я хочу посмотреть им в глаза, спросить их: как вам удалось?! Я хочу знать всё, что было с тобой за эти годы. Всё, слышишь меня, чудовище?!

– Да, - он вздохнул.
– Это непросто.

– С чего мы начнём?
– прищурилась Рэйчел.