Чтение онлайн

– Света мне. И поскорее.

– Вот, Яков Кириллыч… - Шлыков попытался улыбаться.

– Молчи, полковник. Не хорохорься, я ещё рану не видел.

– Лекарь ты, что ли?!

– А других нет, - хлестанул голосом Гурьев, словно нагайкой.
– Котельников, нож подай.

Принесли фонарей. Гурьев разрезал на атамане одежду, осмотрел рану. Пуля вошла наискось, застряла, скорее всего, в тазовой кости. Канал был ещё чистым, гноя не наблюдалось. И кажется, никаких кишок не задело. Просто удивительно счастлив твой Бог, полковник, подумал Гурьев. Если перитонит не начнётся. У него появилась не очень твёрдая ещё, но надежда.

– За доктором послать?

– Не успеет доктор. Самим придётся. Что, атаман, потерпишь?

– Потерплю, - Шлыков зашипел от боли, причинённой прикосновениями к ране, поморщился.
– Потерплю. Всё едино. Принимай командование, Яков Кириллыч.

Гурьев поднялся, прошёлся по избе из угла в угол. А ведь не откажешь, подумал он. Как же это меня угораздило?

– Это в каком же качестве?

– Ты послушай, Яков Кириллыч, - быстро заговорил Котельников.
– Это ж не Иван Ефремыч один-то, это все… Когда ранили Иван Ефремыча… Решили мы сюда идти и тебя спросить. Казаки тебя дюже уважают. Ить недаром тебя на войсковые. Да Иван Ефремыч сам…

– Я спрашиваю, в каком качестве?
– яростно повторил Гурьев, пытаясь взять себя в руки и злясь на себя за то, что это получается не слишком хорошо.
– Я ведь даже…

Гурьев хотел сказать - "не казак", но вовремя осёкся.

– У тебя душа, - прохрипел Шлыков.
– Душа у тебя к людям, друг любезный. Уважь, Яков Кириллыч. Выручи. Прохор… Погоны…

Котельников полез за пазуху и, достав новенькие полевые погоны с двумя красными просветами, протянул Гурьеву:

– Прими, Яков Кириллыч.

– Это произвол, - тихо сказал Гурьев, оставаясь неподвижным.
– Произвол и маскарад. Я в ряженые не нанимался.

– Яков Кириллыч. Я тебя… назначаю. Имею право. Чрезвычайные обстоятельства…

– Ну, это уж совсем в большевистском духе, - скривился Гурьев.
– Какая чрезвычайщина?! Возвращайтесь в Драгоценку, переформируйтесь, получите пополнение - и опять за речку.

– Мы не пойдём, - глядя в упор на Гурьева, отрезал Котельников.
– Ты прав оказался, Яков Кириллыч. И насчёт войны, и вообще. Раз твоя правда - тебе и отрядом командовать.

– Приказ я подписал, - проскрипел, борясь с неумолимо наплывающим на него беспамятством, Шлыков.
– А атаман… Ежели Григорий Михалыч не утвердит… Утвердит, это ж для нашего дела… Слышишь, Яков Кириллыч?!

– Это партизанщина, а не война, вы это понимаете?!

Я так многого не знаю и не умею, с тоской подумал Гурьев. А не для этого ли я учился? И? Как же мне быть-то теперь?

– Нельзя ему, - тихо проговорил вдруг Тешков, глядя в пол.

И все трое - и Шлыков, и Котельников, и Гурьев - уставились на него.

– Ты это чего, Степан Акимович?
– тихо спросил, снова морщась от боли, Шлыков.

– А того, - обжёг его взглядом кузнец.
– Будто не знаешь! Нельзя ему. Не время ещё. Не пришло ещё его время. Не главная это война, не наша, не русская. Пуля летит - фамилиё не спрашиват! И нечего голову его подставлять. Вон, Котельников, - пускай он командует. Чай, не первый день в седле!

Но Гурьев уже принял решение:

– Я приму отряд, Иван Ефремович, - он кивнул. Решение было нелёгким само по себе, а уж то, куда оно могло его завести, было и вовсе неведомо. Но… Гурьев взял погоны, вздохнул, покачал головой.
– Пока не поправишься.

– Поправлюсь, как же.

– Поправишься. А там увидим. Настюша, - позвал Гурьев. И, когда старшая дочь Тешкова зашла в горницу, приказал: - Быстренько за Пелагеей Захаровной. А вы, Степан Акимович, - со мной в кузницу. Нужно инструменты сделать, пулю достанем. Пошли.

– Яков…

– Всё, всё. Болтать некогда. Вот совершенно. Идите пожалуйста, дядько Степан. Я скоро. Есаул.

– Слушаю, Яков Кириллыч, - вскочил Котельников.

– Построй отряд, есаул. По-пешему.

– Есть!!!

– Спасибо. Я… - и Шлыков провалился, потерял сознание.

Гурьев, проводив взглядом угрюмого кузнеца, вдруг резко прижал мыском ладони левую щёку, не дав ей задёргаться в тике, и вышел вслед за ним на улицу.

Котельников построил отряд на майдане в две шеренги, сам встал чуть в стороне. Гурьев кивнул ему, оглядел казаков, прошёлся вдоль строя.

– Ну и ну, - протянул Гурьев насмешливо.
– Видо-о-о-чек. Вы воинская часть, подразделение Русской Армии, а не банда конокрадов. Два часа на то, чтобы привести себя в порядок. Погоны, пуговицы пришить. Умыться, бороды, усы подстричь и побриться. Р-р-разодись!!!

Кивнув коротко Котельникову, вернулся в избу. Марфа Тешкова сидела возле полковника, осторожно протирая его лоб смоченным в ледяной воде рушничком. Губы у неё тряслись. Гурьев отстранил её, склонился над Шлыковым.

Пришла Пелагея, без единого лишнего слова взялась за приготовления. Гурьев, погладив её по плечу, направился в кузницу.

Закончив с зондом и щипцами, вернулся в избу и, умывшись, снова вышел на улицу, к отряду. Новый вид казаков понравился ему больше. Гурьев кивнул:

– Слушать меня внимательно, - Гурьев говорил тихо, но таким голосом, что у видавших, кажется, всё на свете казаков мороз по спинам пошёл, словно им кто по горсти снега посреди летней жарищи за шиворот сыпанул.
– Мы - Отдельный Казачий Отряд Маньчжурского Казачьего Войска России. Знамя наше - чёрно-жёлто-белое, русское, во многих боях прославленное. И больше - никаких набегов. Там, за речкой - наш народ, загнанный большевиками в египетское рабство. Обложенный страшными кровавыми налогами не затем, чтобы вдов и сирот от нужды уберечь, а затем, чтобы русским золотом, русским хлебом и русской кровью разжечь негасимый пожар мировых революций. Чтобы не было больше народов, чтобы не стало человека, чтобы превратить всех в бессловесное стадо, в тварей дрожащих, ни родства, ни имени непомнящих. Против этого - всякий человек наш природный союзник. Всякое племя - китайцы, японцы, немцы и британцы, турки и зулусы. Все без исключения. В том числе и жиды. Большевики - мерзость. Не агенты, не супостаты, - просто мерзость. Их - море, нас - мало. За ними - сила, за нами - правда. Ваша дело - боевая учёба, воинское мастерство, верный расчёт, глазомер и точность, знание своего личного манёвра, доверие командиру. Потому - дисциплина. Никаких обозов, никакой добычи. Кто к такому не готов, разрешаю уйти. Времени даю на размышление - до утра. Кто останется - останется до конца. Кто нарушит приказ - лично развалю до просагу. Всё. Вопросы? Нет вопросов? Добро, - Гурьев оглядел ещё раз бойцов, кивнул.
– Вольно. Есть, пить, оправляться, курить, коней кормить, оружие чистить. Думать. Р-разойдись.

Гурьев вернулся в избу кузнеца, где Пелагея уже хлопотала над раненым. Шлыков пришёл в сознание - на здоровье полковник никогда не жаловался, и Гурьев, воздействовав на резонанс организма, произвёл эффект даже больший, чем сам ожидал.

– Выйди, Полюшка, - ласково сказал Гурьев.
– Нам с Иван Ефремычем парой слов переброситься необходимо. Все выйдите.

Пелагея, кивнув, вышла. За ней потянулись и остальные. Когда Тешков осторожно притворил за собой дверь, лицо Гурьева в тот же миг сделалось злым, чужим: