Чтение онлайн

Жемчугова утащили куда-то за спины станичников, и Гурьев посмотрел, наконец, на мычащего, в кровоподтёках и ссадинах, здоровенного мужика, с туловищем, похожим на бочку, одетого во всё красное - даже сапоги были красными, - вздохнул:

– Каков молодец. Что, победитель вдов и сирот? Не хочешь сам такую смерть попробовать?

– От тебя, что ль?!
– прохрипел Толстопятов.
– Дай шашку, посмотрим, кто первый попробует!

– Ша-а-а-шку?!
– удивился Гурьев.
– Ах, шашку тебе. Знаешь, что, красавец? Я не буду с тобой в благородство играть. Ты безоружных и беззащитных убивал, поэтому никакого благородства не заслуживаешь. Дерутся в поединке с равными. А бешеных собак убивают там, где застанут. Вот я тебя и застал, - никто не понял, как диковинная сабля, только что висевшая у Гурьева за спиной, вдруг очутилась в его руках.
– На колени поставьте его.

Толстопятов забился в руках у казаков.

–Не хочешь на колени, - кивнул Гурьев.
– А ведь встанешь. Отойдите все.

Он крутанул меч в воздухе. Раздался жуткий, утробный гул. Станичники отпрянули.

Крепка, как смерть, любовь, а месть - ещё крепче, подумал Гурьев. Крепка, чиста и сладостна, как поцелуй девственницы в сумерках украдкой. А не сложить ли мне вторую Песнь Песней? Сколько лет было Давиду, когда он сочинял свои псалмы? А Соломону? Месть - это здорово. Нет. Не месть, но возмездие, - здесь и сейчас. Это правильно. Потому что вы умеете воевать только одним способом - хватая заложников, расстреливая и пытая невиновных, подпирая звереющих от безысходности палачей заградотрядами из наёмников. Недаром марковцы и дроздовцы заставляли вас бежать без оглядки, несмотря на ваше двадцатикратное превосходство в живой силе. Только так. С женщинами и детьми воюете вы уже больше десяти лет. С целым народом. Но теперь - хватит. Хватит убивать моих женщин. Сначала мама, потом Полюшка. Всё. Больше - никогда.

Никто даже не понял, как это случилось - им лишь показалось, что солнце сошло с небес и задрожало на самом кончике гурьевского клинка. Удара - ни первого, ни второго - никто не проследил. Просто увидели, как Толстопятов сначала как-то косо съехал, взвыв, на обрубки ног до колена, а секунду спустя, дрогнув, вдруг медленно, словно на киноплёнке, картинно развалился надвое. Его останки упали наземь, взметнув облачка мелкой сероватой пыли.

Стояло такое сухое, тёплое, роскошное бабье лето, - хоть волком вой.

– Вот и перекрестил, - выдохнул кто-то из казаков и осенил себя крёстным знамением.

Казачишка-доносчик, до этого лежавший, казалось, без чувств, вдруг опамятовался и завыл пуще прежнего, неистово заколотил головой в землю:

– Батюшка… Прости… Прости! Батюшка, государь, прости, прости-и-и-и…

Что-то случилось с людьми. Или слова эти были восприняты, как команда, или ещё что-то? Станичники, истово крестясь, опускались один за другим на колени. Гурьев, не понимая, что происходит, смотрел на них, продолжая сжимать меч, с которого в пыль медленно стекала кровь. И только минутой, наверное, позже, осознал, что за слова доносятся до него отовсюду. "Батюшка… Прости, батюшка-царь… Прости, государь наш… Прости грешных… Государь… Батюшка…"

– Государь?!
– Гурьев взялся рукой за горло.
– Государь?! Вот как вы… Ах, вы…

Перед глазами его встали знакомые с детства строки. И, не в силах сдержать бешеной злой улыбки, Гурьев с расстановкой заговорил - переводил наизусть, так, как запомнил:

– И воззвал народ к Самуилу, и говорил: поставь царя над нами, чтобы судил нас, и вёл нас в бою! И отвечал пророк: Вот, что будет делать царь, который станет царствовать над вами. Он заберёт ваших сыновей и заставит служить себе. Царь заберёт себе ваших дочерей и заставит их готовить для него благовония и яства. Царь заберёт у вас лучшие поля и сады и отдаст их своим слугам. Он отнимет ваш скот, крупный и мелкий, и сами вы станете его рабами. Вы будете рыдать к Господу от царя, которого избрали, но Господь не ответит вам!

Гурьев вздохнул, стряхнул остатки крови с клинка ритуальным движением, бросившим Котельникова в холодный пот, задвинул меч в ножны. Голос Гурьева прозвучал теперь хмуро и буднично:

– Не заслужили вы царя. А даже если и заслужите, - даже если вы и в самом деле хотите, - где же найти того, кто согласится на такое тягло, на муку такую?! Эх, вы. Люди.

Он снова обвёл взглядом толпу и тихо проговорил:

– Расходитесь, люди добрые. Хватит.

Это была не просто команда. Через минуту майдан опустел. Гурьев снова достал меч - Котельников поёжился, потому что движения командира ему проследить, как и прежде, не удалось, - подошёл к останкам Толстопятова и методично принялся рубить их на куски поменьше. Казаки, глядя на эту мясницкую работу, крестились и шептали вполголоса молитвы. Такого им ещё видеть не приходилось.

Гурьев велел принести одеяло и завернуть то, во что превратился труп. Посмотрев в лицо Котельникова, снизошёл до объяснений:

– Положено так, Прохор Петрович. Гореть будет живей. Керосин раздобудьте, и побыстрее. Сжечь, а пепел в речку спустить.

– Так точно, Яков Кириллыч, - едва справившись со связками, произнёс Котельников.
– Разрешите?

– Приступайте, есаул, - кивнул Гурьев.

Он шагнул к вестовому, полумёртвому от ужаса развернувшегося перед ним зрелища, который держал под уздцы Серко, одним движением вбросил себя в седло:

– Есаул. Как закончите с этим, командуйте, домой трогаемся.

Всю дорогу до Тынши Гурьев не произнёс больше ни слова. Котельников несколько раз подъезжал к нему, - хотел, вероятно, начать какой-то разговор. Но, видя лицо Гурьева, так и не решился.

Всё, что произошло вслед за боем в Покровке, настолько выбило Гурьева из колеи, что он был не в состоянии даже толком сосредоточиться. Он, как в тумане, присутствовал на похоронах Пелагеи, краем сознания отмечая, как смотрят на него люди, как перешёптываются и качают головами. Едва дождавшись, пока батюшка закончит молитву, подозвал Котельникова:

– Уведи всех, Прохор Петрович. Я хочу побыть один. Пожалуйста.

– Слушаюсь, Яков Кириллыч.

– Да оставь ты это, - почти простонал Гурьев.
– Что же это такое?!

Он просидел на могиле до позднего вечера. Вытащил образок-амулет, тот самый, что не снимал с тех пор, как уезжал в Харбин, сдавил в кулаке. Камень был странно тёплым, почти горячим, но об этом совершенно не думалось сейчас. А ведь это я тебя убил, голубка моя, подумал Гурьев. Какой я защитник?! Если бы не я, жить бы тебе, Полюшка, лет до ста. Знахарки все - долгожительницы. Прости, Полюшка моя. Прости. Видишь, и в землю тебя положили, как водится, Полюшка. Хоть и не верю я в это. Ребе говорил, что есть у человека косточка в черепе, которая никогда землёй не становится. Хоть век минует, хоть сто. По этой косточке и воскресит всех Предвечный после Судного Дня. Конечно, я в это не верю. А маму тоже велел в землю положить. Совсем как тебя, Полюшка. Прости, если сможешь. Прости, голубка моя.

Лишь когда стемнело, он вернулся в станицу. Тризну начали без него. Он вошёл тихонько, сел между мгновенно подвинувшимися Шлыковым и Котельниковым, взял услужливо протянутый кем-то стакан с самогоном и кусок хлеба. Чуть пригубил, но пить не стал.

– Ты выпей, Яков Кириллыч, выпей, - тихо проговорил Шлыков, беря его за плечо и встряхивая.
– Выпей, Яков Кириллыч, друг ты мой любезный, голубчик дорогой, выпей, - оно и полегчает.

– Не хочу, - глядя в одну точку, сказал Гурьев.
– Спасибо, Иван Ефремыч, я знаю. Я не хочу, чтобы мне полегчало. Сейчас - не хочу.

Шлыков посмотрел Гурьеву в глаза, вздохнул - и не возразил ничего.

Утром, вернувшись с кладбища, он велел вестовому собрать командиров и позвать Тешкова вместе со станичным атаманом. Сел на лавку у стола, не обращая внимания на привставшего на своём ложе и с тревогой и участием глядящего на него Шлыкова, снял фуражку, утвердил локти на столе и спрятал лицо в ладони.

– Ну?
– хмуро проговорил Гурьев, отняв ладони от лица и обведя взглядом собравшихся.
– И чья же это идея?