Чтение онлайн

– Я знаю о таком. Но никогда не видел.

– Я тоже предпочёл бы не видеть. А где беркут?

– Птица в кузнице. У него тоже произошло что-то с глазами.

– Вот как.

– Что ты чувствуешь, мальчик?

– Ничего… Особенного. Простите, сэнсэй. Я пришёл сам?

– Нет. Твой орёл прилетел сюда, вломился в додзё и начал вопить так, что мы поняли - что-то случилось. А потом он привёл нас к тебе. Ты был без памяти две ночи и день.

– Значит, я всё-таки научил его летать, - Гурьев улыбнулся.
– А мой меч?

– Извини, пожалуйста. Твоего меча больше нет, - покачал головой Накадзима.
– Вот то, что от него осталось.

Гурьев долго рассматривал оплавленный штырь длиной чуть более пяди, торчащий из обугленной деревяшки с намертво прикипевшими к ней остатками акульей шкуры. Потом посмотрел на свою руку. Кожа на ладони была розовой и чистой, как у младенца.

– Ничего не понимаю, - задумчиво пробормотал он по-русски.

– Что?

– Нет-нет, сэнсэй, - спохватился Гурьев.
– Ничего. Я просто не понимаю.

– Никто не понимает, - кивнул Накадзима.
– Я тоже. Ты можешь встать?

– Не только могу. Сейчас встану, - Гурьев поднялся, встряхнулся, передёрнул плечами.
– А ещё я голоден, как дракон с острова Комодо.

Если бы его спросили сейчас, с какой стати он вспомнил про гигантских ящериц, весть об открытии которых облетела все географические журналы лет пять назад, Гурьев не нашёлся бы с ответом. Ему показалось, что Накадзима хочет спросить его, что это за драконы такие. Нет, конечно. Не может быть. Это ему только показалось.

Ухватив по дороге пару рисовых лепёшек, Гурьев потрусил в кузницу. Войдя внутрь, он не сразу увидел орла. Беркут приподнял крылья, издал своё радостное "кьяк-кьяк" и неуклюже скакнул к нему. Всё-таки земля - не его стихия, подумал Гурьев. А когда увидел глаза беркута, удивился так, что на секунду прекратил жевать.

Орёл смотрел на него снизу вверх, и глаза его были светло-янтарного цвета, такой глубины и насыщенности, что от восторга захватывало дух. А ещё ему показалось, что взгляд этот был… осмысленным. Человечьим.

– Ах ты, цыплёнок, - проворчал Гурьев, присаживаясь на корточки.
– Надеюсь, тебя не забыли покормить.

Затем произошло то, чему Гурьев даже названия не смог подобрать. Ни в тот миг, ни позже. Он вдруг увидел себя. Глазами беркута. И картинки, промелькнувшие в его, Гурьева, мозгу, сложились в слова.

"Я сыт. Люди дали еду. Много. Ты. Хорошо".

Беркут смотрел на Гурьева своими потрясающими глазами, и в них была радость.

Гурьев сел на пятую точку и уставился на беркута. Этого не может быть, проскрипело в голове. Этого не может быть.

Прошло несколько минут, прежде чем Гурьеву удалось справиться с охватившим его чувством, похожим на панику. Нет, это не было паникой, конечно. Но, всё-таки. Как, скажите на милость, должен чувствовать себя человек, который вдруг понял, что разговаривает с птицей?!? А птица понимает его. И разговаривает с ним.

– И что теперь?
– тупо спросил Гурьев вслух.

"Мне хорошо. Ты рядом. Хорошо. Будем охотиться. Ты и я".

– Подождёшь, - сердито сказал Гурьев.
– Может, скажешь, как тебя зовут?

"Зовут. Ты зовёшь. Я рядом".

– Никакого с тебя толку, - Гурьев взъерошил перья у беркута на спине.
– Ну, что с тебя взять… Теперь тебе нужно новое имя. Когда Авраам вступил в союз со Всевышним, то Творец удлинил ему имя. Придётся и тебе удлинить. Раз ты к старому имени привык… Мы тоже добавим букву. Рранкар. Тебе нравится?

"Хорошо. Звать. Я рядом".

Он понимает, подумал Гурьев. Он меня понимает. Интересно, я только с ним могу вот так? Или… С другими - тоже? О, Господи. Вот же угораздило меня так попасться. Влипнуть.

Он решил пока ничего никому не рассказывать. Сославшись на головную боль, Гурьев отправился бродить по замку. Ему нужно было собраться с мыслями. И не только. Но это было не так уж легко, потому что беркут явно не желал от него отлипнуть. Так и ходили. Взад и вперёд. Разговаривали.

Хоккайдо. Август 1931 г.

На первой же после своего странного приключения тренировке Гурьев понял, что может двигаться быстрее учителя. Он так удивился, что пропустил удар. Накадзима был слишком мудр и опытен, чтобы удивляться. Он встревожился:

– Что с тобой?

– Ничего, - Гурьев поклонился.
– Я исправлюсь, сэнсэй.

– Ты здоров?

– Да, сэнсэй.

Когда Гурьев опрокинул Накадзиму на татами, шагнул назад и застыл в поклоне, сэнсэй поднялся не сразу. Остальные замерли, словно статуи, с ужасом и благоговением глядя на Гурьева.

– Можешь повторить это?
– спросил Накадзима.

– Могу, сэнсэй.

И Гурьев повторил. Потом - ещё и ещё. И Накадзима остановил бой. Он понял.

Хоккайдо. Июль 1933 г.

Гурьев научился управлять многими из своих новых свойств, - и мозга, и тела. Научился гасить огонь, полыхавший в глазах и вгонявших в панический ужас всех, кому довелось этот огонь увидеть. Странно, он сам по-прежнему не замечал никаких перемен со своими глазами: как и в первый день после пробуждения из забытья, они казались ему лишь едва посветлевшими. Но это оказалось не единственным результатом. Небесное электричество непостижимым образом повлияло на энергетические токи в его теле. Все навыки работы с энергией и сознанием обрели совершенно иной, куда более глубокий смысл. Его собственное сознание раздвинулось и вобрало в себя так много, что этому уже не имело смысла удивляться. Нет, не совсем так. В мире нет ничего удивительного, так как в мире удивительно всё, и поэтому удивляться чему-то одному глупо. Это всё равно, что утратить картину мира как целого, а значит - стать беззащитным. Только наполняющее всё существо, спокойное удивление окружающим миром приносит наслаждение им, заставляет каждый миг ощущать его вкус по-другому, приносит знание о нём.

Теперь он мог не только разговаривать с Рранкаром, но и пользоваться его органами чувств. Точно так же, как и органами чувств других животных с развитой центральной нервной системой. Гурьева не слишком интересовала физика этого процесса. Он понимал, что это как-то связано с жизненной силой и излучениями мозга, не регистрируемыми никакими известными сегодняшней науке приборами. Главным было то, что он это умел.

Его тело, повинуясь сознанию, легко входило в боевой режим. Движения сделались - даже в спокойном, обычном состоянии - текучими, словно ртуть. В боевом же режиме его реакции и движения ускорялись неимоверно, так, что даже Накадзима не мог вступить с ним в бой на равных. Гурьев научился не только читать, в общем-то, простейшие моторики человеческих лиц и тел, но и самые малейшие, неуловимые мало- или нетренированным глазом движения, которые открывают самые сокровенные мысли и стремления. Его собственные органы чувств обрели такую степень глубины восприятия, о которой ему прежде не доводилось даже мечтать. И прошло немало времени, прежде чем он научился их правильной "калибровке", чтобы запахи или интенсивность света не доводили его мозг до исступления. Многое из того, чему учил его Мишима и что Гурьев запоминал лишь механически, обрело смысл, звук и цвет. Знание - это лишь информация, которую забывают, не могут и не умеют использовать полноценно. Осознание - это знание, которое растворилось внутри, стало частью сознания. Осознание - это знание, впитанное и встроенное настолько, что позволяет применять его не только по прямому назначению, но и в совершенно, казалось бы, независимых, не граничащих с этим знанием областях. Осознать - значит овладеть. Гурьев - овладел.