Чтение онлайн

– Так оно и есть!
– поддакнул еще один.
– И приятно и полезно...

Фридун продвинулся поближе к господам. Он с любопытством разглядывал заплывшего жиром, тучного Хикмата Исфагани. Помещик, очевидно, чувствовал ненависть, таившуюся в молчаливой толпе, и старался запугать ее своим грозным видом: брови его были насуплены.

"Боится крестьян!" - мелькнуло в голове Фридуна.

Наконец Хикмат Исфагани прервал тяжелое молчание. Он говорил не спеша и явно вызывающе. Говорил он по-персидски, раздельно выговаривая каждое слово, как бы объявляя непреложный закон.

Крестьяне молчаливо переглядывались, вслушиваясь в чужую речь.

– Что изволил сказать господин?
– раздался чей-то недоуменный вопрос. Объясни нам.

Приказчик нагнулся к уху Хикмата Исфагани и что-то зашептал.

Помещик поморщился и кивнул головой. Приказчик повернулся к толпе.

– Господин изволит говорить, что во имя совести и справедливости урожай должен быть поделен по их приказанию. Иначе никак невозможно. Одна пятая вам, а четыре пятых господину, ибо у господина расходов много. Налог государству надо платить, чиновникам надо давать, слуг надо содержать. Все они есть хотят. Поэтому урожай надо поделить на пять частей.

По рядам крестьян прокатился гул недовольства, с разных сторон донеслись голоса:

– А как же прежнее соглашение?

– А нашим детям землю жрать, что ли?

– Умрем, но свое возьмем! Две части из пяти!

Толпа зашевелилась. Расстояние между ней и господами стало уменьшаться. Видя раздражение, охватившее Хикмата Исфагани, жандармы стали оттеснять крестьян, подталкивая их прикладами.

– Спокойнее!
– громко крикнул приказчик.
– Ну и бараны!

– Ты бы лучше помолчал!
– крикнул кто-то из толпы.

Как ни старался Мамед, поднимаясь на цыпочки, отыскать в толпе того, кто произнес эти слова, обнаружить смельчака ему не удалось.

Вдруг в толпе раздался крик:

– Пропустите, люди! Дайте дорогу!..

В этом голосе слышались волнение, гнев, жалоба.

Крестьяне невольно посторонились, пропуская того, кто требовал себе дорогу. И вдруг Фридун увидел дерзко ставшего перед помещиком дядю Мусу. Справа от него жались друг к другу трое его ребят, слева шестеро детей Гасанали.

– Господин, - проговорил он громко и поклонился Хикмату Исфагани до земли.
– За тебя я отца отдам! Посмотри на этих детишек и пожалей нас. Вот, видишь, шеи, как стебель, а животы раздулись, что твой бурдюк. А отчего? От голода, от грязной воды! Во что они одеты, слава аллаху, сам изволишь видеть, - голыши! Пожалей нас!..

Мамед снова наклонился к уху Хикмата Исфагани, который, выслушав своего приказчика, крикнул:

– Тебе не стыдно, старик? Три года ты не платишь мне за воду, и я молчу. Так отвечаешь ты на добро?

– Господин, - взмолился Муса, - я жизнь за тебя отдам! Каждый год плачу, но никак не выплачу. Я плачу, а долг растет...

Помещик окинул его презрительным взглядом.

– Еще имеешь или это все?
– спросил он, не скрывая своего отвращения, и кивнул на детей.

Муса не понял вопроса.

– Я не понял, что изволишь спрашивать?

– Господин спрашивает, - вмешался в разговор приказчик, - еще имеешь детей или это все?

– Кроме этих троих, есть еще дочка, - не понимая издевки, ответил Муса.
– Девушка уже взрослая. Постеснялся привести сюда.

Губы Хикмата Исфагани скривились в презрительной усмешке:

– Мало, очень мало!.. Наглец. Досыта хлеба не имеет, а плодит, как щенят, без счета!..

Муса не смутился и ответил, не меняя положения:

– Аллах дал! Аллах дал!.. Кто дает детей, тот и кормит их. Если ты будешь милостив, как-нибудь проживем.

– А эти шестеро чьи?

– Господин, это все равно что сироты. Всего два дня назад их отца вот на этом самом месте ужалила змея, пришлось отрубить ногу; теперь лежит дома, что куль муки. Не работник он больше. Не отнимай же у них кусок хлеба, окажи такую милость!..

– Не надоедай, как нищий у мечети! Отойди прочь!..

– Побойся аллаха, господин! Не лишай бедняков хлеба... побойся бога!

Мамед наклонился и что-то шепнул хозяину на ухо. Хикмат Исфагани поднялся.

– Послушай, старик, - сказал он грозно, наступая на Мусу, - а ты веришь в аллаха?

Муса отпрянул в ужасе и замахал руками.

– Не греши, господин, - забормотал он.
– Не греши! Язык отсохнет!

– Нет, не веришь, я говорю! Если бы ты верил в аллаха, не воровал бы пшеницу!

Муса с недоумением повернулся к толпе.

– Изволь, отца за тебя отдам, - проговорил Муса, - проверь!.. Как ночью отметили, так кучка и стоит на гумне.

Все направились к гумну Мусы. Впереди шел приказчик, за ним Хикмат Исфагани и его трое гостей.

Муса бежал к гумну впереди всех, позабыв о детях, которых он бросил там, где они стояли.

– Тетя Сария!
– крикнул кто-то.
– Возьми младшую, как бы не задавили.

– Что мне делать, милые?
– пожаловалась Сария.
– Уж лучше бы их бог прибрал и избавил нас от них!

В это мгновение Алмас крикнула еще громче и жалостнее. Сария подняла ее на руки и пошла догонять толпу.

Дойдя до гумна, все остановились пораженные: отмеченная кучка пшеницы была рассыпана.

Хикмат Исфагани схватил Мусу за шиворот и толкнул к кучке.

– Ну, что это?
– зарычал он.
– Я спрашиваю: что это?

Муса, как безумный, посмотрел на пшеницу, потом перевел взгляд на приказчика и старшего жандарма.

– Люди, не верьте!
– завопил он вдруг.
– Все это нарочно подстроено, чтобы отнять у нас все зерно! Не верьте!

Хикмат Исфагани побагровел от гнева.

– Значит, ты не трогал метки, так?

– Нет, аллах свидетель, не трогал!

– Ладно, проверим. Ты будешь присягать на коране.

Толпа загудела и пришла в движение.

Хикмат Исфагани повернулся к сопровождавшему его долговязому, худому господину.

– Господин Софи Иранперест!
– сказал он.
– Пройди вперед... Объясни им, как наказывает аллах тех, кто присягает ложно...

Софи Иранперест вышел вперед и поднял над головой книжку в кожаном переплете.