Чтение онлайн

Как и в истории с Брестским миром, я размышляю, что я сегодня мог бы изменить в подходе и интерпретации событий 1921–1922 годов.

Прежде всего о документальной базе. Я уже упоминал о своей работе в «кремлевском архиве». Мне кажется, что тогда я смог получить большинство интересующих меня материалов. Кроме того, в дальнейшем мне удалось поработать в архивах Англии и Франции, познакомиться с ходом обсуждений международных дел в те годы на заседаниях британского и французского кабинета министров.

И, конечно, меня в наибольшей степени интересовали довольно острые дебаты в руководстве партии в Москве. И по аналогии с Брестом в период Генуи действовал «большевистский плюрализм», когда по ряду вопросов выявились серьезные разногласия между Лениным и Троцким, между экспертами по экономике и финансам.

На какие принципиальные вопросы истории подготовки, проведения и итогов Генуэзской конференции мне бы хотелось обратить внимание сегодня с учетом и новых подходов, и оценок истории российской революции, и последующего развития советской истории, и привлечения новых документов?

Итак, в 1921–1922 годах закончилась Гражданская война, уже прошел период военного коммунизма и обозначился переход к новой экономической политике. Иностранная интервенция против Советской России прекратилась с окончанием Гражданской войны, и перед новой властью встал принципиальный вопрос о ведении международных дел.

Во многих исторических трудах последнего времени справедливо утверждается, что главной целью большевистского режима была реализация концепции мировой революции, перенесения мирового революционного пожара в другие страны.

Первые контакты советской власти с зарубежными странами и организациями объяснялись вынужденными обстоятельствами, необходимостью устоять и победить в Гражданской войне, а также желанием получить экономическую помощь.

Но в конце 1921 года в Москве получили приглашение участвовать в международной конференции в итальянском городе Генуе, открытие которой намечалось на апрель 1922 года. Дело наполнялось более общим принципиальным смыслом.

Концепция мировой революции принимала иной характер и другие формы реализации. Для этого был создан Коминтерн, и хотя он фактически действовал под руководством и в тесной связи со структурами партии большевиков, все же Наркоминдел имел очевидную самостоятельность в сфере внешней политики и дипломатии. В более широком плане, оставаясь в русле «коммунистической идеологии», Наркоминдел находился вне чисто идеологических постулатов.

Отстояв приоритет «социализма в одной стране», Ленин искал новые направления внешней политики страны, объявившей социализм и коммунизм своей конечной целью. Соответственно, на первый план выходили чисто национальные интересы сохранения страны и усиления ее роли в мире (как оплота социализма). В этом контексте особое значение приобретали экономические факторы.

Для восстановления экономики (совпадающего по времени с периодом НЭПа и началом индустриализации или советской модернизации) страна нуждалась в производственном оборудовании. На повестку дня выходило возобновление экспортно-импортных процессов.

Как известно, сразу после прихода к власти большевики объявили об отмене прежних договоров и о разрыве со старой внешней политикой Российской империи. По Брестскому миру де факто в итоге Гражданской войны и по результатам Версальского мирного договора страна лишилась значительной территории, и теперь перед руководителями Советской России в Кремле встали те постоянные вопросы, которые многие века обсуждались в Российской империи.

Риторика и методы революционного натиска 1917–1918 годов явно уходили из реальной жизни. Конечно, неприятие капитализма и резкая критика жизни в странах капитализма, пропаганда преимуществ социализма набирали силу, но все это не соответствовало тому, чем в реальности занимались дипломаты новой России. Даже их подбор был достаточно симптоматичен. Во главе МИДа и в качестве представителей России за рубежом стали не матросы и красноармейцы, а образованные интеллигенты, проведшие большую часть жизни в Европе. Они воспринимали свою главную функцию (как во всех странах) в защите национальных интересов страны, в снижении угроз для страны (прежде всего военных).

И значение Генуэзской конференции для советской страны состоит именно в том, чтобы Россия возвращалась как равноправный партнер в сообщество основных наций. При этом формально Советская страна еще не была официально признана зарубежными государствами.

Я вижу значение этого факта в том, что в течение многих веков Россия составляла важнейший компонент европейской истории и европейского равновесия. Безопасность Европы не может быть обеспечена без участия России – и этот фактор стал основным при решении стран Европы пригласить большевистскую Россию на конференцию в Геную. Для этого европейские лидеры были готовы закрыть глаза на те социалистические эксперименты, которые не принимались и осуждались за рубежом.

Другим важнейшим фактором был экономический. Российские дореволюционные долги были в центре внимания участников конференции.

Таким образом, созыв конференции в Генуе демонстрировал принятие с обеих сторон российского присутствия и участия в судьбах европейского континента. Мы не касаемся здесь культурно-духовной сферы, идеи исторических традиций, поскольку это особая тема. Наше главное внимание обращено на геополитическую и международно-политическую сферу.

Даже в современных принципиально новых условиях обращение к проблеме взаимосвязи внешней политики и идеологии, риторики и Rrealpolitik представляется весьма актуальным.

Весь ход конференции, расписанный в документах и в мемуарах почти поминутно, подтверждает, что дипломатия, как и тысячу лет назад, была основана на компромиссах и сопоставлении мнений. И когда сегодня мы порой беспощадно критикуем наше советское прошлое, следует признать, что по крайней мере в начале и в середине 1920-х годов наша внешнеполитическая служба с помощью дипломатии умело отстаивала национальные интересы и демонстрировала себя в качестве конструктивного и делового партнера.

Ознакомление с подготавливаемыми к конференции материалами показало мне, что конструктивизм превалировал и в Центре – в Москве (в лице Ленина, ЦК и правительства), и у тех, кто реально проводил внешнюю политику, в том числе и в делегации в итальянской Генуе.

С этой точки зрения особый интерес вызывает та программа, которую подготовили в Кремле. В экономическом плане Ленин взял за основу концепцию британского экономиста Дж. Кейнса с его идеей государственного вмешательства в экономическое развитие. Сегодня многие могут посчитать это пропагандой, но, даже соглашаясь с этим, не будем забывать, что данная программа предлагалась большевиками спустя лишь пять лет после революции и до признания Советской России в мире. Далее шла сумма таких мер, как признание интернационализации мировой экономики, такой фантастический проект, как строительство железной дороги из Владивостока до Лондона, что, кстати, и сегодня рассматривается в Китае как продолжение «шелкового пути». Советская делегация выдвигала и идею всеобщего разоружения.

Ленин называл эту программу пацифистской, что по тем временам также выглядело весьма необычно.

Повторюсь, в исторической литературе особенно последнего времени советскую программу определяли как чисто пропагандистскую. Но мне представляется такое мнение конъюнктурным.

Позиция Ленина и его ближайшего окружения вместе с НЭПом отражала способность большевиков к компромиссу. Не случайно и согласие Москвы на создание нескольких концессий с участием иностранного капитала. Помимо очевидных пропагандистских маневров ситуация вокруг Генуэзской конференции показывала действительную готовность советского руководства к широким компромиссам с капитализмом. Это мнение подтверждается и последними ленинскими статьями, в которых он не скрывал своего беспокойства и даже отчаяния из-за ситуации в России (и в экономике, и в социальной сфере, и т.п.).